я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. в руках — гитара, струны которой всё ещё тихо звенели от дрожи моих пальцев. реальность снова начинала расплываться, уступая место вязкому туману, когда уильям опустился на колени передо мной. он не доставал бархатную коробочку. у него в руках была острая, рваная полоска металла — кусок гитарной струны, который он успел скрутить, пока я проваливалась в забытье.
он взял мою руку. его кожа была ледяной, но пальцы сжали моё запястье с такой силой, что кости отозвались глухой, тянущей болью. он смотрел на меня — и в его глазах не было просьбы, только глухое утверждение. там горел тот самый голод, который я всегда видела в зеркале, когда всматривалась в собственные зрачки.
— хватит бежать, уиллоу, — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, пропитанным той самой безнадежностью, которую мы оба привыкли называть домом. — давай закроем эту дверь изнутри. навсегда. будь моей женой. не перед богом, не перед людьми — а здесь, в нашей комнате.
я замерла. в этот секунду исчезли и страх, и сомнения. я смотрела на импровизированную петлю из струны, готовую врезаться в плоть, и ясно понимала: это конец моей мнимой свободы [ибо я с самого рождения принадлежу лишь ему], но одновременно — начало моей абсолютной власти над ним.
моя реакция была лишена женственного трепета или смущения. я рассмеялась — низким, сухим смехом, в котором звучало торжество хищника. подавшись вперед, я вжалась в него, чувствуя, как заполошно, в унисон с моим, бьется сердце под его грудной клеткой.
— ты же понимаешь, что я обглодаю тебя до костей? — прошептала я, обхватывая его лицо ладонями и оставляя на бледной коже грязные следы от графита, которым только что писала текст на обратной стороне календаря. — ты сам просишь, чтобы я стала твоей тюрьмой.
он лишь сильнее прижал мою ладонь к своей щеке и закрыл глаза.
— а я никуда не собираюсь бежать.
я наклонилась и с силой укусила его за нижнюю губу, мгновенно почувствовав вкус крови — горький, металлический, единственный вкус, который я была готова терпеть до конца своих дней.
— тогда надевай, — сказала я, протягивая ему палец. — и пусть вся эта тварь, что называет себя нашими предками, захлебнется собственной желчью, когда узнает, что мы стали единым целым.
когда он туго затянул струну на моем пальце, перерезая верхний слой кожи до кровавого следа, я ликовала. это не было предложением руки и сердца. это было добровольное приковывание себя к якорю, который мы сами же сбросили в самую темную бездну. и впервые за долгое время я почувствовала себя по-настоящему дома.
когда осела пыль нашего ночного признания, уильям не отпустил мою руку. он продолжал держать её — ту самую, с впившейся в мясо гитарной струной, — и молча смотрел в окно на ночной город, казавшийся нам лишь картонной декорацией к нашему медленному, красивому распаду.
— этого мало, уиллоу, — произнес он. в его голосе проступил тот холодный, расчетливый тон, который он всегда приберегал для самых безумных идей. — нам нужно не просто соединиться в темноте. нам нужно плюнуть им в лицо так, чтобы этот плевок остался на страницах истории их праведного_проклятого рода навсегда.
я вопросительно приподняла бровь, слизывая капельку его крови с пальца.
— венчание, — сказал он, поворачиваясь ко мне. на его лице не было ни тени улыбки — только пугающая, ледяная решимость. — мы пойдем в их церковь. мы пройдем прямо к алтарю, уиллоу. и повенчаемся там.
я перестала дышать. идея была настолько абсурдной, настолько пропитанной кощунством и чистым ядом, что я буквально взвилась от восторга. это было безупречно. превратить их главную святыню в место нашего тёмного триумфа — высшая форма презрения.
— ты хочешь, чтобы они увидели нас в свадебных нарядах под своими золотыми иконами? — спросила я, чувствуя, как по венам разливается азарт.
— я хочу, чтобы они получили наше фото, — уильям медленно провел пальцем по моему запястью. — мы сделаем это, а потом отправим им снимок. представляешь их лица? старик слетит с катушек, а бабка решит, что наступил апокалипсис. это будет идеальный удар. клеймо, которое они не смогут стереть, даже если попытаются выжечь его каленым железом.
он притянул меня вплотную к себе, зарываясь лицом в мои волосы.
— они хотели, чтобы мы боялись их бога? так пусть смотрят, как мы превращаем их дом молитвы в алтарь нашей одержимости. мы не просто венчаемся, уиллоу. мы превращаем их остаток жизни в нескончаемый кошмар, из которого уже нельзя проснуться.
я рассмеялась, вжимаясь в его плечо. план был грязен, зол и до боли прекрасен в своей абсолютной порочности.
— тогда я заказываю белое платье, которое будет выглядеть как саван, — ответила я, чувствуя, как его руки смыкаются на моей талии стальными тисками. — мы идем осквернять их святыню.
***
воздух в церкви был густым, тяжелым, насквозь пропитанным запахом старого ладана и гнилой праведности. эта церковь напоминала место, где нас в детстве шпыняли и заставляли кланяться ликам, не знавшим сострадания. но теперь нет того страха, ведь сегодня это место превратилось в наш личный театр абсурда. я стояла у алтаря, чувствуя, как могильный холод каменного пола просачивается сквозь подошвы ботинок, но мне было плевать. я пришла сюда не искать прощения. я пришла совершить осквернение наших родственных с братом уз, став его женой перед ликами святых, которым кланяются наши дед с бабкой.
уильям стоял рядом. его пальцы, ледяные и твердые, сжимали мою ладонь так, словно он боялся, что стоит ему разжать руку — и я растворюсь в воздухе. я физически ощущала его взгляд — тяжелый, собственнический, проникающий под самую кожу. в храме висела оглушительная, мертвая тишина, которую резало только наше неровное дыхание. прихожане, окажись они здесь, умерли бы от ужаса при виде того, что мы собой представляли: два сломленных существа, связанных одной кровью и одной тьмой, бросающие вызов всему мирозданию.
священник — дряхлый старик с бегающими, испуганными глазами — торопливо бормотал заученные слова молитв, но для меня они сливались в белый шум. я видела только уильяма. его бледное, точеное лицо и решимость в глазах, которые смотрели только на меня. когда пришло время обмениваться кольцами, тень внутри меня заурчала от глухого удовольствия. это не было обещанием верности в человеческом смысле. это был пакт. мы закрепляли свою принадлежность друг другу, ставя печать того самого дьявольского отродья, которое так остервенело пытались вытравить из нас дед и бабка.
я смотрела в эти зрачки, точно зная, что в них заперт весь мой мир. никакого бога. никаких законов. только мы.
— согласна, — мой шепот прозвучал под куполом как смертный приговор.
когда мы шагнули за двери церкви, я не почувствовала облегчения — только пьянящую уверенность хищника, попробовавшего свежую кровь. мы сделали это. мы превратили их святыню в нашу собственную клетку, из которой никто и никогда не посмеет нас выпустить. я достала телефон и сделала снимок: мы оба смотрели в объектив со странным, мёртвым спокойствием, намертво сжатые в объятиях, которые больше напоминали удушье.
— отправляй, — бросила я, наблюдая, как палец уильяма без колебаний жмет на экран. — пусть знают, что их проклятие не просто выжило. оно дало всходы.
в этот самый момент, пока хрупкий мир стариков рушился под тяжестью нашего союза, я почувствовала, как тьма внутри меня окончательно и бесшовно слилась с тьмой уильяма. мы были обвенчаны не перед богом, а перед бездной. и теперь эта бездна стала нашим единственным настоящим домом. мы уходили от церкви, не оборачиваясь, оставляя за спиной смрад тлеющих чужих идеалов, готовые сгореть в этом адском огне дотла — но только вместе.
