[html]<center><div class="isobr"><img src="https://64.media.tumblr.com/c6ea12ec18cc8321755321e9e4113096/23594d12f5a93434-ba/s400x600/e6f20cfc0485bf25f18910f33f7c9501d84fe848.gif"></center>[/html] | [html]<div class="nyz-nm">ищу маму и папа ждет жену</div>[/html]
Марибель Ривера - 40
когда-то певица в маленьких клубах, сейчас живёт случайными заработками, временными подработками, чужой добротой, внезапными идеями и вечным обещанием «начать всё сначала»
salma hayek/penelope cruz
(какой-то такой латинский вайб) |
Марибель Ривера всегда была из тех женщин, на которых люди оборачиваются даже тогда, когда она появляется в старых джинсах, с растрёпанными волосами, дешёвой помадой на губах и усталостью под глазами, которую не скрыть ни золотыми серьгами, ни громким смехом, ни этим её невозможным умением входить в комнату так, будто музыка уже играет только для неё. В ней всегда было что-то слишком живое, слишком тёплое, слишком опасное для обычной спокойной жизни: тёмные глаза, в которых в одну минуту можно было увидеть любовь, злость, усталость, желание сбежать и обещание вернуться; руки, пахнущие сигаретами, ванильным кремом, дешёвым вином и чужими ночами; голос, который мог заставить замолчать весь бар, даже если пять минут назад она ругалась с владельцем из-за денег, а ещё через десять собиралась исчезнуть через служебный выход, потому что оставаться всегда было сложнее, чем уходить.
Она родила Лав в семнадцать. Сама ещё почти ребёнок, с животом под растянутой футболкой, с наивной уверенностью, что любовь как-нибудь всё исправит, что ребёнок не перечеркнёт мечту, что Энцо бросит пить, что она всё равно будет петь, что однажды её услышат не только в прокуренном баре на окраине, где микрофон фонит, а сцена такая маленькая, что каблук всё время цепляется за край. Марибель очень долго верила, что жизнь можно переупрямить, если достаточно красиво улыбаться, достаточно громко петь и достаточно страстно обещать себе, что завтра всё будет иначе. Завтра она найдёт нормальную работу. Завтра она не сорвётся. Завтра она не уйдёт. Завтра она будет хорошей матерью. Завтра она приготовит детям завтрак, заплетёт Лав волосы, заберёт младших из школы, оплатит счёт, не будет плакать в ванной и не исчезнет на три недели с человеком, имени которого потом никто в доме не сможет произнести без отвращения.
Но завтра у Марибель почти никогда не наступало.
Она не была матерью из тех, кто не любит своих детей. В этом вся жестокость. Марибель любила их — сильно, шумно, телесно, почти отчаянно, с поцелуями в макушки, с объятиями до хруста, с песнями на кухне в два часа ночи, с внезапными подарками на последние деньги, с «mi amor» вместо извинений, с этим тёплым, солнечным, невозможным материнством, которое длилось ровно столько, сколько она могла выдержать саму себя. А потом что-то внутри неё снова перегорало. Дом становился слишком тесным, дети — слишком настоящими, счета — слишком белыми и холодными на дверце холодильника, Энцо — слишком пьяным, Лав — слишком взрослой в свои маленькие годы, и Марибель начинало трясти от одной мысли, что это и есть её жизнь: кухня, плач, грязное бельё, чужие завтраки, бесконечная усталость и зеркало, в котором она больше не видела ту девушку, которая когда-то пела так, будто весь мир должен был остановиться и слушать.
Тогда она уходила.
Иногда на ночь. Иногда на неделю. Иногда на месяц. Иногда возвращалась с цветами, купленными непонятно на какие деньги, с блеском в глазах, с новой историей о том, что она почти устроилась петь в клуб, почти нашла продюсера, почти познакомилась с человеком, который всё изменит, почти стала той женщиной, которой должна была быть. Она приносила детям сладости, ставила музыку на полную громкость, танцевала босиком по кухне, вытаскивала Лав за руки и кружила её до смеха, будто не было ни пропущенных дней рождения, ни пустого холодильника, ни младших, которых Лав укладывала спать сама, ни той страшной детской тишины, в которой старшая дочь слишком рано поняла: маму можно любить, но на маму нельзя рассчитывать.
Марибель — это праздник, который всегда заканчивается похмельем.
В молодости она была певицей. Не знаменитой, не успешной, не той, чьё имя печатают на афишах крупными буквами, но достаточно талантливой, чтобы люди в маленьких барах забывали пить, когда она брала высокую ноту. У неё был голос с хрипотцой, горячий, густой, будто в нём одновременно жили соль, дым, разбитое сердце и летняя ночь у моря. Она пела старые баллады, латиноамериканские песни, блюзовые каверы, всё, что давали, всё, за что платили, всё, где можно было на три минуты стать не молодой матерью, не женой алкоголика, не женщиной без денег, а собой. Именно от неё Лав унаследовала голос. И, возможно, именно поэтому Лав так злится на неё сильнее, чем на всех остальных: потому что в каждом собственном выступлении слышит не только себя, но и ту Марибель, которая когда-то могла бы стать кем-то другим, если бы жизнь не схватила её за горло слишком рано.
Марибель умеет быть невероятно нежной. Она может прийти к Лав среди ночи, сесть на край её кровати, убрать волосы с лица и прошептать, что та самая красивая девочка на свете. Может плакать на кухне, держа Луну на руках, и клясться, что больше никогда не уйдёт. Может часами слушать, как Эль рассказывает о фотографиях, может защищать Вейл перед кем угодно, может смеяться над глупостями Тео так громко, будто в мире не существует ни долгов, ни боли, ни завтрашнего утра. Но вся её нежность ненадёжна. Она вспыхивает ярко, греет по-настоящему, а потом исчезает, оставляя после себя запах духов, недопитый кофе, смятую пачку сигарет и детей, которые снова не знают, когда она вернётся.
Она не злая. Это было бы проще. Лав, наверное, даже легче было бы ненавидеть её, если бы Марибель была холодной, жестокой, равнодушной женщиной, которая однажды просто выбрала себя и больше не оглянулась. Но Марибель оглядывается всегда. В этом её проклятие. Она уходит — и скучает. Возвращается — и задыхается. Обнимает детей — и чувствует вину. Чувствует вину — и снова бежит, потому что не умеет жить внутри этой вины, не ломаясь об неё каждый раз. Её материнство похоже на песню, которую она знает наизусть, но всё время сбивается на одном и том же месте.
С Лав у неё самые сложные отношения. Лав была первым ребёнком, первой ошибкой, первой любовью, первым зеркалом, в котором Марибель увидела, как быстро девочка может стать женщиной, если мать слишком часто отсутствует. Марибель гордится Лав до боли. Она может сидеть в дальнем углу бара, слушать, как дочь поёт, и плакать так, чтобы никто не видел, потому что узнаёт в этом голосе себя — только сильнее, собраннее, злее, живучее. Она может говорить всем, что Лав родилась для сцены, что у неё настоящий дар, что её девочка выберется туда, куда сама Марибель так и не дошла. Но рядом с этой гордостью всегда живёт зависть, липкая и стыдная, такая, о которой Марибель никогда не признается вслух. Лав сумела удержаться. Лав тащит семью. Лав не позволяет себе исчезать. Лав делает то, чего Марибель не смогла. И иногда это вызывает в ней не только любовь, но и раздражение, потому что старшая дочь стала живым доказательством того, что «я не могла иначе» — возможно, была не всей правдой.
Для Лав Марибель — открытая рана. Не старая, не зарубцевавшаяся, не та, о которой можно говорить спокойно за кофе. Живая. Она злится на мать, потому что та уходила. Жалеет её, потому что понимает слишком многое. Ненавидит себя за жалость. Любит её за голос, за песни, за редкие ночи, когда Марибель была настоящей матерью, за руки, которые пахли ванилью и дымом, за то, что когда-то именно она сказала Лав: «Пой так, будто тебе есть что терять». И боится её, потому что Марибель показывает ей один из возможных финалов: женщина, которая была слишком яркой, слишком талантливой, слишком живой, но так и не научилась оставаться.
дополнительно:
Очень и очень жду! И папа ждет! Хочется играть семейные конфликты без морали, болезненную любовь матери и дочери, сцены возвращений и срывов, музыку, старые обиды, попытки примирения, взаимную вину, ревность к несбывшейся мечте и очень много живой, грязной, настоящей семейной драмы.
Марибель не обязана быть исправленной. Она может пытаться, срываться, снова обещать, снова ломать, снова любить. Мне интересно играть не идеальное примирение, а сложную связь, где любовь не отменяет боли, а боль не убивает любовь до конца.
Приходите, я вас залюблю!
