дополнительно:
— Раздевайся, милая.

У моей семьи всегда было очень много секретов. С виду все было идеально: небольшой домик не в богатом, но и не в бедном районе Тампы, где воздух густой от влаги и запаха цитрусовых, смешанного с выхлопными газами. Отец семейства — мистер влиятельный и уважаемый человек в городе: полицейский. До мозга костей коп, который не просто выполнял свою работу, но и плел паутину связей с политической верхушкой города, просто потому что ему было всегда важно: влиять и иметь власть. Эти элементы человеческой мерзости он любил больше всего на свете. Даже больше собственной семьи. Мать семейства — красавица-жена, на которую поглядывали все особи мужского пола, включая лучших друзей отца. Потому что она была эффектной, как тропический цветок, и такой же беззащитной вне своей вазы. Отец всегда любил эффектных (и никогда не переставал пробовать разных). Дети ему были не родные, он женился на жене своего лучшего друга, которого при исполнении убили. Но считал всегда детьми родными и они его тоже. Я была вообще слишком маленькой, чтобы помнить своего родного отца. Старший сын, который должен был быть гордостью отца, и маленькая красавица-дочь, которая взяла лучшее от матери и худшее от приемного отца — его ум, его хитрость, его бездонную, темную жажду контроля.

Но, как было сказано ранее, у моей семьи было слишком много секретов. Начиная от продажности натуры отца, заканчивая его похождениями налево, о которой знала мать и не то чтобы терпела, а всячески покрывала мужа в глазах детей, соседей и коллег. Когда приходили и говорили, что ее мужа видели с другой в ночном клубе, женщина всячески заверяла, что они ошиблись и ее муж в этот момент тихо спал дома. Да, он тихо спал. Но не с ней. И не дома. Эту часть матери — эту слабую, притворную слепоту — я ненавидела больше всего на свете. Теперь-то я понимаю, что это был ее способ выжить. Но в детском гневе нет места таким оправданиям.

Мы никогда не были дружной семьей. Мы ужинали либо по раздельности, либо молча. Ну, как молча: все трое сидели и слушали отца. Он считал, что все должны впитывать его речи, но сам никого из нас никогда не слушал и не интересовался ничьей жизнью. Его монологи висели в воздухе, как удушливый смог.

Больше всего времени я проводила со своим старшим братом Ноа. Мы жили в одной комнате просто потому, что места в доме не было. Ноа был с самого детства умным, проворным и взрослым не по годам. Видимо, он раньше меня понял, что в нашей семье все идет наперекосяк, и пытался сделать все возможное, чтобы я этого не чувствовала. Когда мама готовила ужин, он чаще всего забирал несколько порций и приносил в нашу комнату, и мы ели, приглушенно смеясь над чем-то своим. Он задавал мне вопросы, действительно интересовался моей жизнью, и я всегда чувствовала, что я для него важна. Ноа читал мне сказки на ночь, помогал с уроками, провожал до школы. Он стал моим родителем в то время, когда у меня были свои, родные по крови, но чужие морально и психологически.

Так вот, вернемся к секретам. Вся наша семья знала настоящее лицо нашего отца. Снаружи он был образцовым офицером, потому что ему всегда было важно, что о нем подумают другие. Но, возвращаясь домой, он не стеснялся быть таким, какой есть: мразью. Помимо многочисленных измен, он выпивал, устраивал скандалы, бил маму. Ноа заступался. И отец бил Ноа. А я лишь с ужасом смотрела и тряслась от страха. Но когда он замечал меня, то накидывался, чтобы выпороть, но ему никогда не удавалось — Ноа всегда вставал между нами стеной и просил бить его вместо меня.

Ноа всегда меня защищал. От отца. От суровой жизни. Он хотел, чтобы я никогда не познала горя. Но он не понимал, что это невозможно. Горе нашло меня само, в образе того, кто должен был защищать.

Я была маленькой, когда это произошло. Честно, я не помню возраста — мозг старательно стер цифру, оставив только чувства: сперва радость от неожиданного внимания, потом леденящий, животный ужас. В какой-то период отец стал «добрым». Перестал злиться, бить маму и стал очень близок со мной. Я цвела от такого внимания. Мы много времени проводили вместе, он брал меня на работу, хвастался коллегам. Затем привез в какой-то богатый дом на берегу залива. Там было много людей в дорогих костюмах, пахло дорогими сигарами и деньгами. Папа кормил меня клубникой, окунутой в шоколад. А потом привел в комнату, где кроме него было еще несколько мужчин, и произнес ту самую фразу, которая разделила мою жизнь на «до» и «после»:

— Раздевайся, милая.

Сначала я сняла куртку. Потом кофточку, носочки. Я стояла в трусиках, видя глаза, в которых читалась не отеческая нежность, а плотоядная жажда. Они подходили, трогали, поглаживали. В моей детской голове это укладывалось в странную, пугающую, но «взрослую» игру. Сейчас я знаю, что это было. Такие «встречи» повторились. А потом, когда он напился, он попросил раздеться дома, думая, что никого нет. Именно в тот момент, когда я стояла голая напротив его пьяного дыхания, в дверь врезался Ноа. Его ярость была тихой и страшной. Они дрались так, что, казалось, рухнет весь этот фальшивый семейный очаг. А потом брат собрал наши вещи в два рюкзака, и в ту же ночь мы уехали к бабушке, в тот самый «не лучший» район Тампы, где на домах была облупившаяся краска, но где пахло не страхом, а свободой.

С этого момента на плечи семнадцатилетнего Ноа легла ответственность за меня и больную бабушку. Он сказал: «Мы не вернемся. Никогда». И стал работать. Говорил, что чинит машины. И это была правда, но не вся. Я видела, как он возвращался затемно с запахом бензина, металла и чего-то еще — тревожного, денежного. Он научил меня разбираться в двигателях, менять шины и чувствовать дорогу, отпуская руль на пустынных ночных шоссе Флориды. В его мастерской, среди старых «мустангов» и «камаро», я впервые поняла цену силы — не грубой, как у отца, а точной, механической, подконтрольной.

Смотря на него, я горела желанием помочь. Я училась так яростно, как будто от оценок зависела наша жизнь. Что, в общем-то, было недалеко от правды. Я уехала в университет в Вашингтон, пообещав вернуться и забрать его с собой. Но большой город оказался не спасением, а ловушкой.  Спустя полгода встретила мужчину, который мне очень понравился. Это были мои первые отношения, которые привели меня в ад. Сначала все было потрясающе: красивые ухаживания, громкие слова, я влюбилась, он стал меня обеспечивать, я переехала к нему. А затем, когда я узнала об его изменах, то решила в тот же день от него уйти. А такого он простить не мог. Он не мог меня так просто отпустить, сначала умолял остаться, затем начал  угрожать. А, когда  я не послушала, то сделал то, что обещал - уничтожил мою жизнь. Он был слишком влиятелен, чтобы это сделать. Выгнал меня из своей квартиры, сделал все, чтобы меня отчислили из университета. И я осталась одна. Без денег, жилья и планов на жизнь. Вернуться в домой разбитой и униженной я просто не имела права.

Именно тогда меня «подобрали». Это не было случайностью. Меня нашли — красивую, отчаявшуюся, с глазами, полными незажившей ярости. Мне предложили контракт: красота и внимание в обмен на информацию. Я согласилась. Почему бы и нет? Мое тело перестало быть крепостью много лет назад, в той комнате с шоколадной клубникой. Теперь это был инструмент. А я стала идеальным хамелеоном: девушка из хорошей семьи, студентка, любовница, слушательница. Я втиралась в доверие к богачам и политикам, а секреты, которые они нашептывали на подушке, превращала в оружие для своих новых хозяев. Я научилась читать людей быстрее, чем книгу, чувствовать их слабости. И всегда, всегда быть начеку.

Когда в организации, где меня наняли и держали даже тогда, когда я хотела уйти, началась война, я поняла, что это мой шанс. И я им воспользовалась. Сбежала. С новым именем, накоплениями и тоской во взгляде я переехала на другой конец страны и поступила в самый заурядный колледж. Мне нужно было образование как легальная основа, новый якорь. Там я и встретила тех, кто привел меня в крипту. Это не было случайностью. Еще с ночных гонок с Ноа я любила скорость и риск. А криптовалюта напоминала мне ту самую мастерскую: сложный механизм, который можно починить, взломать или заставить работать на тебя. Я начала с трейдинга, затем — отмывание денег для теневых фигур, в которых узнавала тех же монстров, что и в детстве. Я строила свой незаконный бизнес в заброшенном ангаре, чувствуя ту же самую власть — над кодом, над токенами, над деньгами, которые были чище грязных купюр из прошлого. Это был мой способ вырваться, создать свою систему, где правила писала я.

А потом раздался звонок. Ноа — под следствием. Я вернулась в Тампу, в тот самый дом, который теперь казался кукольным. Отец и мать говорили только о позоре, о репутации. Ни слова о сыне. Их лицемерие било в нос, как трупный запах. Я наняла адвокатов, но цепочка доказательств была железной. Ноа намекнул мне о том, что его подставили. А я пообещала ему во всем разобраться. И я разбиралась. Я погрузилась в его жизнь. В его работу. В его бизнес. Поняла, чем он занимался. Нашла его поставщиков, логистические цепочки, связи. А, когда нашла след, то поняла, что не уеду из Тампы пока не отомщу. И пока не заплатят те, кто посадил моего брата.

ТО, ЧТО НАДО ОБО МНЕ ЗНАТЬ:
— после эпизодов с отчимом, когда тот попросил ее раздеться, то у меня исчезла ценность своего тела. Я начала думать, что со мной так можно со всеми. Поэтому я так легко освоилась в эскорте и порой добивалась желаемого соблазняя мужчин.

— я всегда знала, что мир патриархален. Мужчины имеют власть. Мужчины сильны. И я должна уметь им противостоять. Нет, я должна буду готова дать им отпор, когда это будет необходимо. Поэтому я училась, читала книги, занималась боксом и брала уроки самообороны, чтобы быть готовой ко всему. И эта подготовка чаще всего меня спасала.

— большую часть жизни работала, вела бизнес с криминалом: ворами, бандитами, мошенниками.

— я человек хамелеон, могу подстроиться под любую ситуацию и под любого человека ради цели.

— забыла, когда последний раз плакала.

— каждое утро и вечер бегаю.

— умею играть на скрипке и играю в моменты большого эмоционального напряжения (этакая разрядка)

— умна, хитра и сообразительна. И да, я окончила колледж.

— настоящее имя Эстелла, но уже забыла, когда последний раз ее так называли (только брат).