Пример вашей игры

Иногда мне кажется, что небо - это единственное место, где я могу быть собой. Там, в вышине, прижавшись к теплой шее своего грифона, слушая свист ветра в его перьях и чувствуя, как мощные крылья разрезают воздух, все проблемы внизу становятся такими маленькими, почти игрушечными. Но в этот раз даже полёт не принёс мне обычного успокоения. Оставлять стаю и лететь к семье - к дяде и к ней, к Катрионе, - было невероятно тяжело. И дело вовсе не в том, что я была лидером стаи, если вам это интересно, я им не была, нет, тяжесть была в другом. В неведении.

Я не знала, какой меня встретит моя сестра. Катриона… с подросткового возраста она стала меняться. И менялась, как мне казалось, не в лучшую сторону. Это горько признавать, но это так. К счастью или же к сожалению, её переходный возраст совпал с моим уходом на учёбу, а затем и в стаю. Та сестринская связь, которую я так бережно и терпеливо выстраивала день за днём, с почти самого её рождения, начала трещать по швам, рассыпаться в прах, который ветер уносил в разные стороны. Ладно, вру. Не с самого рождения. Сначала, когда мама познакомила меня с ней я злилась. Честно, злилась так, что готова была треснуть кого-нибудь от обиды. Я так привыкла быть единственным ребёнком в семье, центром маленькой вселенной наших родителей, и вдруг этот центр сместился. Этот комочек орал, требовал внимания, и мама с папой смотрели теперь только на неё. Но потом… потом она улыбнулась мне. Беззубо, глупо, пуская слюни, но улыбнулась. И в тот момент что-то во мне впервые перевернулось. Второй раз во мне всё перевернулось в тот день, когда наши родители погибли и мы остались с сестрой одни. Нет, конечно, не в прямом смысле, дядя (брат мамы) принял на себя роль наших родителей. Он заботился о нас как о своих детях, но я поняла, что должна стать для сестры если не матерью, то самой лучшей сестрой. Я приняла это. Я научилась заботиться о ней, научилась любить её так, как, наверное, не любила никого. Я стала её второй тенью, её защитницей, её старшей сестрой.

Но как бы ни сложились наши отношения потом, как бы больно она ни делала мне своим холодом, я всегда, ВСЕГДА прилетала на её день рождения. Это был мой негласный закон, мой долг перед той маленькой девочкой, что доверчиво тянула ко мне пухлые ручки. Я не могла игнорировать её, как порой делала она. Но каждая наша встреча для меня была как прыжок в омут с закрытыми глазами. Сюрприз, который мог оказаться как подарком, так и пощёчиной. Моя младшая сестра… она могла сделать вид, что меня не существует в принципе. Пройти мимо, высокомерно задрав подбородок, глядя сквозь меня, словно я пустое место. А могла и устроить скандал. И я никогда не знала, чего ждать. Эта неопределённость выматывала сильнее, чем перелёт через горы.

Я с опаской, с самой настоящей ледяной опаской в груди, ждала того дня, когда она свяжет себя с грифоном. Я гадала, какую силу получит она от этой связи. И, признаться честно, боялась. Боялась, что эта сила, какой бы она ни была, усложнит её и без того не шибко простой характер. Усилит её вспыльчивость или, наоборот, холодность. Но предсказать, что это будет за способность, я не могла. Благо, мой дар был совсем иного толка, не из тех, что позволяют заглядывать в грядущее. И, наверное, это тоже было своего рода благословением. Потому что знать наперёд, как всё обернётся, было бы невыносимо.

В дом дяди я прилетела на рассвете. Всю ночь напролёт, почти без остановок. В нашем королевстве к грифонам в небе относятся вполне спокойно, даже с почтением, но я всё равно предпочла не напрягать жителей лишний раз, не привлекать к себе внимание. Пусть спят спокойно. Путь в темноте был моим выбором. Тишина, только шум крыльев и холодный ветер, бьющий в лицо. Когда мы приземлились в знакомом дворе, я спрыгнула на землю, ненадолго прижалась лбом к мощной шее своего верного напарника, вдохнула его запах - запах неба, дождя и дикой свободы. Мы договорились, что ровно через двое суток, на закате, мы встретимся здесь же, чтобы улететь назад, к стае. Ему тоже нужен был отдых, возможность расправить крылья в своё удовольствие, поохотиться, поспать без моей спины. Мой грифон, умница моя, попытался было возразить, щёлкая своим острым, как кинжал, клювом и недовольно урча. Он всегда так делает, когда мы расстаёмся даже ненадолго. Но он знает меня слишком хорошо, пожалуй, лучше, чем кто-либо из людей. А тот, кто знает меня хорошо, знает и то, что меня не переспорить. Я просто погладила его по клюву, шепнула что-то ласковое, и он, вздохнув всем своим огромным телом, взмыл в небо, чтобы скрыться в утренней дымке.

В дом я прошла совершенно спокойно. Дядя, конечно, был предупреждён о моём прилёте и все остальные тоже. Никто не стал меня встречать с фанфарами, за что я была им благодарна. Я просто поднялась в свою комнату. Всё здесь было по-прежнему, как в моём детстве, как в прошлый визит. Знакомый запах старого дерева, пыли и сухих трав. Я рухнула на кровать, успев только раздеться и расправить её, и провалилась в сон без сновидений.

Проснулась я от холода. Резкого, пронизывающего. Прохладный, сильный ветер - верный предвестник близкой грозы - распахнул моё окно своим мощным порывом. Створки с грохотом ударились о раму, а ваза с сухими цветами, которую я поставила на подоконник в прошлый приезд, с жалобным звоном опрокинулась и покатилась по полу. Я лежала пару мгновений, глядя в потолок. Я могла бы применить свою силу. Могла бы, не вставая, одним лишь усилием воли поднять вазу, поймать упавшие сухие стебли, закрыть окно. Но я не стала. Иногда, среди всей этой магии, обязанностей, вечного напряжения, бывает невероятно приятно сделать что-то самой, по-простому, по-человечески. Почувствовать себя просто девушкой.

Я откинула тонкое одеяло, накинула на плечи старый, чуть колючий вязаный плед, который помнил ещё мамины руки, и босиком подошла к окну. Пол был холодным, и это ощущение бодрило, прогоняя остатки сна. Прежде чем закрыть створки, я замерла, вцепившись пальцами в подоконник, и устремила взгляд в небо. Оно было затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Они клубились, напирали друг на друга, обещая скорую бурю. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из косы. И глядя на эту хмурую красоту, я вдруг с особой остротой осознала, что уже утро. Что скоро мне придётся спуститься вниз, к завтраку. И встретиться с ней. С Катрионой. Сердце пропустило удар. В каком она будет настроении сегодня, в свой день? Будет ли она разговаривать со мной? Или просто сухо поздоровается и замолкнет на весь завтрак, уткнувшись в свою тарелку? Может, она снова будет делать вид, что я пустое место? Эти мысли нервировали меня, раздражали до зубного скрежета. Но я не смела на неё давить. Я знала, что давление итак было слишком велико. Она была помолвлена. И с сегодняшнего вечера, со дня её восемнадцатилетия, эта помолвка вступала в полную силу. Она становилась официальной невестой Ксейдена Риорсона.

Катриона не знала, но я предлагала дяде. Я даже умоляла его. Я просила заменить Кэт на меня. Я готова была принять этот удар на себя, выйти замуж за сына Фена Риорсона, лишь бы оградить сестру от этого бремени. Я пыталась быть ей не просто сестрой, но и матерью, которую она не помнит. Которую мы обе не помним. Образ родителей стёрся из моей памяти почти полностью, оставив после себя лишь смутные, тёплые пятна, мамин запах, папин смех, и больше ничего. Дядя заменил нам отца, но он не мог заменить маму. И я пыталась. Пыталась заполнить эту пустоту своей любовью, но, видимо, делала это неправильно. Дядя был непреклонен. Он считал, что я - его наследница. И поэтому роль будущей жены Ксейдена была отдана моей младшей сестре.

Я вздохнула, наконец закрывая окно и задвигая щеколду. В комнате сразу стало тихо и как-то глухо. Я подняла вазу, бережно собрала с пола сухие цветы - ромашки, лаванду, какие-то колосья - и поставила их обратно. Эта привычка - хранить сухие букеты, засушивать цветы на память - осталась у меня от матери. Смутное, но такое тёплое воспоминание: она сидит у окна, перебирает засушенные лепестки, и на её губах играет лёгкая, задумчивая улыбка. Я переняла это, как перенимают драгоценную реликвию.

Я вернулась на кровать, забралась на неё с ногами, укутавшись в плед по самый подбородок. Мысли текли медленно, как тягучий мёд. Я погрузилась в те самые краткие и смутные воспоминания. Вот мы в саду, родители смеются, я бегаю за бабочкой, а мама держит на руках крошечную Кэт. Вот папа сажает меня на плечи, и мир кажется таким огромным и прекрасным. Обрывки. Только обрывки. Я так ушла в себя, что не заметила, как дверь моей комнаты бесшумно отворилась.

Я очнулась только тогда, когда какое-то движение на границе моего зрения вырвало меня из оцепенения. Я подняла глаза и замерла. Катриона. Она стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела на улицу, на хмурое небо, и спина её была напряжена, как струна. Сколько она так простояла? Минуту? Пять? Я не знала. А потом, словно почувствовав мой взгляд, она медленно повернулась. В её движениях не было обычной резкости или высокомерия. Она сделала несколько несмелых, почти робких шагов в мою сторону. Неуверенных, словно она ступала по тонкому льду.

И тут она заговорила. Я слушала её, и каждое её слово отзывалось во мне острой, щемящей болью. Я не сразу понимала смысл. Сначала до меня доходили только эмоции, которыми была пропитана её речь. А в какой-то момент я едва заметно вздрогнула. Словно от пощёчины. Но это была не физическая боль. Это был ужас от того, что я услышала в её голосе. Страх. Самый настоящий, ледяной страх. Она боялась. Боялась меня. Будто, обнажив сейчас передо мной свою душу, показав свою уязвимость, она ожидала получить самый жестокий и болезненный удар - мой отказ. Что я отвернусь от неё. Что я отмахнусь, как от надоедливой мухи, и закроюсь за своими стенами, за той самой бронёй, которую я так часто воздвигала в её присутствии.

Боги, да если бы она только знала! Мои стены никогда не были предназначены для того, чтобы оттолкнуть ЕЁ. Они были нужны, чтобы остановить СЕБЯ. Чтобы не надавить на неё своей неуёмной заботой, своей всепоглощающей любовью, своим диким, животным переживанием, когда она была к этому не готова. Я возводила их, чтобы дать ей пространство, чтобы она могла дышать свободно, не чувствуя моего вездесущего взгляда. Но сейчас, когда она стояла передо мной, заламывая руки и с трудом сдерживая слёзы - я видела, как блестят её глаза, как дрожат губы, но никогда, НИКОГДА я не укажу ей на это и не припомню. Потому что я знаю, как она ненавидит, когда её видят слабой. И чтобы она могла позволить себе быть слабой рядом со мной и дальше, я должна оберегать её уязвимость сильнее, чем свою собственную.

Чувства переполнили меня через край. Комок встал в горле, защипало в глазах. Я смотрела на неё - на свою младшую сестрёнку, на ту самую девчонку, что когда-то улыбнулась мне беззубым ртом, и сердце моё разрывалось от нежности, облегчения и боли одновременно.

- Я скучала по тебе, сестрёнка, - произнесла я, и голос мой прозвучал хрипло, словно я не пользовалась им много дней. Я улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат, и широко раскрыла объятия. - Ну же, - позвала я тихо, - сделай ещё несколько шагов. Сократи, наконец, это расстояние между нами. Окончательно.

Я замерла в ожидании. Это был самый важный момент. И она сделала это. Она сделала эти несколько шагов, и вот она уже рядом, вот я чувствую тепло её тела, вот мои руки смыкаются у неё за спиной. Я прижала её к себе так крепко, будто боялась, что она снова исчезнет за своей стеной отчуждения. Я вдохнула запах её волос, такой знакомый с детства, и поцеловала её в макушку. Слезы - слёзы облегчения и огромного, всепоглощающего счастья - хлынули из глаз, и я даже не пыталась их сдерживать. Я зашептала, уткнувшись носом в её волосы, чувствуя, как по щекам бегут горячие дорожки:

- Не думала… не думала я, что самый главный подарок на твои восемнадцать лет получу я.

Я улыбалась сквозь слёзы, прикрыв глаза и наслаждаясь этим моментом. Тем, как её руки обнимают меня в ответ. Тем, как бьётся её сердце. Тем, что она здесь, со мной, не прячется за маской безразличия. И только сейчас, в этой тишине, я осознала до конца, как мне этого не хватало. Намного больше, чем я смела признаться даже самой себе. Больше, чем свободы полёта. Больше, чем всего на свете.

Прошло несколько мгновений, прежде чем я нашла в себе силы немного отстраниться. Я выпустила её из объятий, но не убрала рук, продолжая сжимать её ладони в своих. Мои пальцы гладили её костяшки, согревая.

- Итак, - я шмыгнула носом, прогоняя остатки слёз и пытаясь улыбнуться как можно беззаботнее, хотя голос всё ещё дрожал, - ты готова к сегодняшнему балу, именинница? - Я заглянула ей в глаза, такие родные, такие похожие на мамины. - Уверена, дядя приготовил что-то совершенно грандиозное. - Я легонько сжала её пальцы. - Но что бы ни случилось сегодня вечером, знай: я рядом. И я всегда буду рядом. Что бы ни произошло.

Я говорила это и про сегодняшний бал, и про её помолвку, и про Ксейдена, с которым мне ещё предстояло встретиться и дать ему понять, что у Катрионы есть заступница, которая за неё любому глотку перегрызёт. Я говорила это и про всё, что ждёт нас впереди. И впервые за долгое время, глядя в глаза своей сестре, я чувствовала не тревогу, а надежду. Хрупкую, но такую тёплую.