дополнительно:
Ада Перри носит «Дестини» как чужую куртку, которую давно пора выбросить, но рука все равно тянется к ней первой. Мать произносила это имя так, будто пыталась договориться с Богом. После двух сыновей в доме наконец появилась девочка, и все решили, что теперь жизнь станет мягче.

Потом родилась еще одна.

Потом случился пожар.

Потом все оглушительно застыло.
Что-то умерло. Не только сестра.

Потом все снова начали орать друг на друга через стены, будто ничего вообще не произошло.
Говорят, у каждого был свой способ справиться с потерей.
Ада считала, что все они превратились в чужаков, которые продолжали натужно делать вид, что все в порядке.

(Нужно жить дальше, понимаешь…)

В районе, где росла Ада, люди не говорили «травма». Там говорили: «с этой чокнутой что-то случилось». После смерти сестры она перестала лезть в чужие разговоры, зато начала таскать из библиотеки старые песенники и сидеть ночами на пожарной лестнице с расстроенной гитарой. Пальцы болели до крови. Младшая сестра спала за тонкой стенкой. Старший брат уже тогда курил слишком много и смотрел в одну точку дольше обычного. Тогда-то она его и потеряла. Поняла — чуть позже. Поняла поздно. От родителей пахло усталостью, дешевым порошком для стирки и едой из фритюра. Раньше это было запахом дома, теперь это запах, от которого хотелось сбежать. 

Сейчас Ада продает струны, медиаторы и подержанные синтезаторы в музыкальной лавке, где половина покупателей либо бывшие музыканты, либо будущие наркоманы. Иногда и то и другое сразу. Владельцу магазина кажется, что она слишком тихая для такой внешности. Мужики любят тихих женщин, пока те не начинают писать о них песни.

Песни она продает другим. Девочкам с винирами и тяжелыми контрактами, с которыми очень легко залететь в топы, но не так просто выйти обратно на свободу. Парням в кожаных куртках, которые поют про улицу, хотя выросли в домах с бассейном. Иногда слышит собственные строчки по радио в такси и делает вид, что ей плевать. Деньги нужны всегда. Особенно когда дома ребенок, который еще не понимает, почему мама может расплакаться из-за цены на смесь или внезапно засмеяться среди ночи, потому что в голове наконец сложился припев.

Отец ребенка исчез красиво и тупо одновременно. Как все случайные мужчины. Был какой-то бар, чьи-то друзья, таблетки в пластиковом стаканчике, утро с привкусом металла во рту и ощущением, что тело опять использовали как временное жилье. Она даже не уверена, что ненавидит его. Ненависть требует слишком много энергии.

С бывшим женихом хуже. Там была любовь. Настоящая, липкая, человеческая. Он знал, как успокаивать ее приступы тревоги. Покупал еду, когда она забывала есть. Сидел рядом, пока она записывала демки на старый ноутбук с треснувшим экраном. Потом появились кольца, разговоры о доме, о нормальной жизни, о будущем. Ада сбежала за несколько часов до церемонии, потому что от слова «навсегда» у нее начинается ощущение пожара под кожей. Иногда она до сих пор набирает его номер и стирает цифры до звонка.

Музыка для нее никогда не была мечтой в духе «я стану звездой». Скорее болезнь, которая не проходит. Она пишет в заметках телефона, на чеках, на коробках из-под хлопьев. Может неделями молчать, а потом выдать текст за двадцать минут так, будто кто-то диктовал его прямо в висок. У нее есть знакомые музыканты, мелкие группы, студийные крысы, полуживые продюсеры с глазами бессонных койотов. Они зовут ее выступать. Говорят, у нее голос с трещиной внутри. Людям такое нравится. Люди платят за чужую боль, если под нее удобно качать головой.

Но Ада все еще сидит в тесной квартире с ребенком на руках и слушает, как за окном кто-то орет на девушку возле круглосуточного магазина и долбит кулаком по стене.

Тампа держит за глотку крепко. Здесь все друг друга знают через бывших, долги, семейные драмы и дешевые вечеринки с теплым пивом. Если задержаться слишком долго, район начинает прорастать внутри тебя. В манере говорить. В походке. В привычке ждать плохого конца заранее.

Иногда ей кажется, что сестра погибла вместо нее, и вся дальнейшая жизнь работает как кривой обмен. Поэтому Ада пишет песни так, будто пытается вернуть долг человеку, которого уже давно нет.