Q u e l q u e   p a r t   a v a n t   l ' a u b e
Q u a n d   l a   l u m i и r e   v e u t   no u s  v o i r

саша медленно открывает треснутую дверцу шкафа и ее белоснежные балетки почти мгновенно пропитываются кровью. кровь заливается в половицы, в каждую трещину и царапину на дорогом паркете, но ее настолько много, что даже дерево уже не в силах впитать ее всю. десять тел, израненных сотнями ран, изломанные, хаотично разбросаны по большому залу, где совсем недавно они собирались к рождественскому ужину. глаза их, если не безжалостно выколоты, то открыты и полны ужаса, который был последним, что они узнали перед смертью. она садится прямо в море крови из тела ее отца и достает ритуальный нож из его сердца. подтаскивает к нему холодное тело матери, чтобы они лежали рядом. кажется, судя по дыре в ее груди, ее сердце они просто вырезали. когда она поднимается, чтобы дойти до тела мортимера, в ноги будто залили жидкий свинец и каждый шаг дается с трудом. она опускается на колени прямо в его кровь. дрожащие руки касаются холодной щеки. мертв. конечно, он был мертв. они не тронули его лица, и даже сейчас оставался таким же прекрасным как при жизни, только линзы его очков треснули по краям оправы, но она все равно аккуратно поправляет их на его лице, как это делал он сам. саша не думает, что это конец. саша не готова поверить, что это конец. дрожащими руками она пытается зажечь свечи и благовония, рисует бесконечные руны и сквозь слезы шепчет все известные ей заклинания об исцелении, которые она знает, прижимая ладонь к сердцу брата, надеясь, что мотор его жизни вновь запустится. она вспоминает все тексты, к которым ей запрещали прикасаться, но она все равно умудрилась запомнить каждый из них. оно должно было сработать, иначе зачем нужен сам концепт магии, которая может вернуть к жизни? но ни магия, ни смертная реанимация не помогает вернуть к жизни, лишь все больше и больше его ребер трещат под ее ладонями, когда она вновь и вновь пытается заставить его сердце биться, и в ответ отзывается лишь тишина. когда за ее спиной эхом отдаются шаги, она даже не поворачивается, обессиленно обнимая тело мортимера, покрытая его кровью как грехом, который никогда не смыть ни с души, ни с тела. - ты знала, что это случится, когда оставила меня в живых. я просто отдаю долг. она ждет ножа, который бы вонзился прямо в позвоночник, огонь или проклятие, чтобы кости сломались изнутри на мелкие осколки, превратив ее в ничто, но в ответ лишь тишина. конечно. остаться в живых и было самым жестоким наказанием.

[indent]саша снова просыпается, лишь чудом не закричав. возможно, уже привыкла к кошмарам, а может связки стерлись к черту, застряв в этом колесе сансары и фильме ужасов с одним и с тем же сюжетом каждую ночь. она маниакально осматривает свое тело - касается лица, рук, ног, шеи, но на них нет и капли крови, которой слишком много в ее снах. за окном еще глубокая ночь, на прикроватных часах нет даже трех ночи. ладони сами тянутся к спасательному пузырьку, заранее подготовленному перед сном, зная, что это дерьмо случится вновь. она выпивает таблетку, запивая ледяной водой, чувствуя ее путь по пищеводу, пока она не застывает в желудке, и наивно надеется, что это поможет ей, сможет как-то притупить боль, даже если это не помогало никогда. от чувства вины и надвигающегося предчувствия опасности не спасет даже магия.

[indent]дерьмо.

[indent]дрожь так и не желает покидать тело, найдя внутри нее такое уютное пристанище. голова раскалывается на части, настолько, что саша готова ударяться ею об стены, пока не размозжит до черепа, но не лишает себя надежды, что все прекратится самостоятельно. каждый раз, когда она просыпалась, в ней также возрождалась и ненависть и сегодня не было исключением. ненависть к нему, в основном, но больше к самой себе. за то, что ничего не сделала тогда. за то, что ничего не делает сейчас, хотя вместо сна ей стоило ставить больше защиты на дом и на каждого в нем, проливать кровь за их жизнь, что угодно, но не делать вид, что ничего не происходит и давать вине пожирать ее заживо. как показало время, не все грехи можно отпустить. некоторые остаются с людьми до самой их смерти и после, подливая масло в огонь под котлом в аду, где им суждено вариться до скончания времен. хотя ад, кажется, пришел к ней уже самостоятельно.

[indent]пятки наконец-то медленно касаются холодного пола и она находит в себе силы встать, несмотря на дрожь в коленях, и дойти до небольшого туалетного столика у стены. саша суеверна, слишком суеверна для кого-то, как она. зеркало закрыто темной тканью, которую приходится стащить одним резким движением. в отражении - худощавое тело, уставшее, слегка напуганное, бледное лицо, но полный решимости взгляд. руки сами находят свечи, и расставляют их напротив зеркала на автомате, как проделывали уже сотню раз до этого. огонь загорается на фитилях, как и на маленьком мотке с травами и благовониями, резкий запах которых очень быстро окутывает ее разум и опьяняет, дурманит собой. она нервно теребит колоду с картами, пока ее глаза пытаются увидеть хоть что-то в отражении. саша не знает, что именно ей хочется увидеть, чего она ждет и увидит ли она хоть что-то, но проделывает этот ритуал почти каждый день. она верит, что если бы она смогла увидеть будущее - это было бы проклятием, но также и даром, которым она была бы обязана воспользоваться.

[indent]но ей не нужно знать будущее.

[indent]ей нужно знать, что ее кошмары не настоящее предзнаменование, а просто последствие ее тупости.

[indent]заслуженно, блять.

[indent]огонь потухает также быстро, как загорелся, когда отражение остается пустым, а на картах три раза подряд выпадает верховная жрица, будто насмехаясь над ней еще больше.

[indent]тебе не надо этого знать, говорят карты.
[indent]доверься своей интуиции, говорят они.
[indent]интуиция говорила только то, что ей пиздец.

[indent]саша оставляет благовония и травы тлеть на серебряном подносе, окуривая комнату, будто это поможет очистить ее от кошмаров и поганой энергии, даже если она знает, что самая херовая энергия здесь это она сама. ноги сами ведут ее к двери, вниз по темному коридору, где даже в кромешной темноте она сможет найти дорогу вслепую, просто по памяти, по тем нитям, связывающих их. кто-то скажет кровь, род, судьба, семейные узы, которые не разорвать. кровь превыше всего, конечно же, так твердит кодекс, так твердит отец, и саша с этим даже не спорит, но знает, что важнее крови только то, как ею распоряжаются.

[indent][мортимер и александра распорядились своей так, что дороже друг другу теперь никого не найти.]

[indent]она не стучит - знает, что впустил бы и так, пока один. если бы был не один, он бы сказал заранее, подмигнул, намекнул, нашептал, чтобы точно знала, что сегодня тревожить не стоит, как и рассказывать остальным, почему. старая дверная ручка поддается с трудом, как и в детстве, с единственной разницей, что теперь ей не сложно до нее дотянуться. её не слышно, когда босые ноги утопают в мягком ковре и она идет прямо к кровати, которая лишь немного прогибается под ее весом.

[indent]- морти, - тихо шепчет, мягко касаясь плеча брата, предупреждая и говоря прости меня за беспокойство и грехи, что ему неизвестны, одним касанием, и залезает рядом под одеяло, будто ей снова двенадцать, прячась у него под рукой. - снова кошмары.

T o i   e t   m o i   ,   d a n s   l a   n u i t   o n   t r o u v e r a
Q u e l q u e   p a r t   o щ   d й p o s e r   l e s   f l e u r s

placebo — a million little pieces

cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry

[indent] Эва хватается за рукав пиджака среднего брата, едва стоя на ногах. Находиться на кладбище — то ещё удовольствие, а в отвратительную погоду конца октября сие место становится ещё более тоскливым. «Парад лицемерия» продолжается долго, — к только что похоронившим родителей Ландграабам люди подходят один за одним. Все как один с одинаковой маской сочувствия, которую хочется содрать трясущимися руками, чтобы под ней обнаружить живые эмоции, а не этот показушный маскарад. А правда, неприятная как горькая микстура, заключается в том, что все только выдохнули после смерти четы Ландграабов.

[indent] Все, кроме Эванджелины.

[indent] Когда она видит родителей в гробах в ней что-то ломается. Сдавленным криком в горле застревают вопросы «как», «почему» и «какого черта». Прокручиваются один за одним как на зажеванной пленке. Эва пытается не плакать — не получается. Слезы катятся сами, благо платок сам собой материализуется каждый раз, когда пейзаж начинает расплываться особенно сильно. Ландграаб-младшая не смотрит никуда конкретно: ни на Малькольма, который после тайфуна ярости не вызывает у нее никаких чувств кроме желания ударить ее лопатой могильщика, лежащей рядом, ни на среднего брата, который держит её так крепко, как может, ни на Каина…

[indent] А где Каин?

[indent] Эва ищет его глазами, вцепляясь в каждого, кто стоит вместе с ними. Толпа понемногу растворяется, последние гости уходят, оставляя Ландграабов одних. Официальная часть закончена, все слова соболезнований сказаны, все руки пожаты. Эва отпускает рукав среднего брата — как утопающий, который отталкивает спасательный круг, чтобы доплыть самому. В разномастной толпе черных платьев и пиджаков она пытается найти Каина. Эхом всё ещё отдаются слова Малькольма: «спроси его». И почему-то уже заранее Эванджелина знает, что ответ её не обрадует.

[indent] Эва не знает ничего о ритуале, для которого родителям понадобился Каин. Чета Ландграабов нашла его в пыльных фолиантах семейной библиотеки, хотя использовать непредсказуемую магию прирожденного в классическом ритуале, который требует четкого соблюдения инструкций, это все равно что играть гранатами в снежки. Рискует оторвать руки, а в данном случае — сжечь половину пристройки родового поместья. И старших Ландграабов вместе с ней. Благо в мире ведьм есть искусные танатопрактики, потому что если бы Эва увидела наполовину обугленные тела родителей снова, пришлось бы доплачивать могильщику сверхурочно. Для неё всегда самым большим страхом было потерять близких людей: родителей, братьев, Каина. Она бесчисленное количество раз неосознанно прокручивала это в голове, просыпаясь в липком поту от ужаса, если они ей снились в гробах. «Это к долгой жизни» успокаивали старые книги. Как оказалось, ни черта эта примета не работает.

[indent] Эва находит Каина быстро: точнее он находит её сам, длинными шагами сокращая расстояние между ними. Ландграаб бледными губами шепчет его имя и прижимается к возлюбленному. Её сердце стучит так, будто хочет переломать изнутри ребра, одно за одним, обтянутые черным платьем. Колдун всегда её успокаивает: рядом с ним Эванджелин дышится легче. Можно позволить себе расслабить уставшие плечи и просто быть. Молчать. Говорить. Не имеет значения. Однако сейчас даже он [особенно он] не помогает унять это клокочущее чувство внутри, которое по разъедает по кускам.

[indent] Эва знает, что не нужно задавать вопросы, ответы на которые могут разорвать тебя на части.

[indent] Но незнание убивает сильнее.

[indent] Раз.

[indent] — Каин?

[indent] Два.

[indent] — Как это произошло?

[indent] Три.

[indent] Сердце удар пропускает.

Кап-кап-кап.

Маг тяжело выдохнул и оперся обеими ладонями о еще совсем недавно холодную каменную плиту перед собой. Бурая, вязкая и до сих пор теплая жидкость быстро заполнила собой всю плоскую поверхность и теперь стекала через край, оставляя на полу небольшие багровые лужи, касаясь мысков до этого идеально начищенных лакированных ботинок. Черт, да он отдал за них целое состояние, а теперь придется лишаться любимой пары на то время, пока ее снова приведут в порядок! Все еще затуманенный возбуждением взгляд переместился с обуви на алтарь, где, помимо изрядного количества крови, лежал и ее источник. Дариус нервно облизал пересохшие губы, пока взор неспешно скользил по недвижимому телу, одетому в блестящее вечернее платье. Наверняка девушка потратила на него последние деньги, желая побывать в одном из лучших и претенциозных заведений города. В его заведении. Возможно, кого-то и могло обмануть довольно дорогое платье и хороший макияж, но мужчина не мог не обратить внимания на дешевую бижутерию, неаккуратный маникюр и неподходящую сумочку, средств на которые, по всей видимости, уже не хватило. Блондинка была хороша собой, Лихтенштейн даже не покривил бы душой, назвав ее красивой. У этой малышки могло быть прекрасное будущее — познакомься она с каким-нибудь стоящим модельным агентом или, на худой конец, толстосумом, желающим обзавестись новой игрушкой. Но, на ее несчастье, сегодняшним спутником стал никто иной, как Дариус, которому требовалась очередная жертва. Успешно завершенный нынче ритуал был довольно простым, но столь же необходимым для того, чтобы маг мог чувствовать себя комфортно еще какое-то время. Неудобно, но после своего возвращения из заточения он испытывал еще большую зависимость от энергии, высвобождаемой в процессе ритуалов. Эта сила была необходима ему, словно воздух, новая доза наркотика или таблетка от всех болезней. И хоть сначала Дариус изо всех сил пытался побороть в себе эту привычку и страсть, в конечном итоге оказался беспомощен, идя на поводу своих грязных и чудовищных желаний, ради исполнения которых, каждый раз кто-то жертвовал своей жизнью. Мужчина подался вперед и склонился над еще не остывшим телом и легко коснулся лба губами, будто таким образом мог извиниться и все исправить. Это было далеко не так. Больше того — Дариус совершенно не жалел о своем поступке, уже давно потеряв счет на смерти, случившиеся от его рук.

Ритуальный атаме лежал тут же неподалеку, также обагренный свежей кровью, забравший чей-то очередной последний вздох. Маг трепетно относился ко всем атрибутам, задействованным в его колдовстве, а посему бережно подхватил клинок чуть дрожащими пальцами и поднес ближе к своему лицу, вдыхая неповторимый аромат этой девушки. Странно, его обоняние было скорее человеческим, но за долгие столетия своего существования он, словно коллекционер, научился различать тонкие ноты, присущие каждой жертве. Это приводило мужчину в неописуемый восторг, и он, поддавшись внезапному порыву, разомкнул губы и провел по лезвию языком, слизывая багровую жидкость и наслаждаясь ее вкусом и тем, как пирсинг знакомо звякнул при соприкосновении с металлом.

Пора.

Бросив последний взгляд на жертвенный алтарь, Дариус круто развернулся и уверенным шагом покинул помещение. В это время он обычно поднимался в зал казино и обходил свои владения, наблюдая за тем, как ничего не подозревающая элита развлекается, просаживая свои кровные за игровыми столами. Короткое распоряжение, брошенное подручным о том, что в помещении, которое только что покинул, следует прибрать, как обычно не вызвало лишних вопросов. Мужчина, в целом, не любил разговаривать с кем бы то ни было после ритуалов, поэтому был удовлетворен поведением вышколенных последователей и лишь коротко кивнул на прощание прежде, чем двинуться к лестнице, не забыв по пути заглянуть в комнату, где сменил испачканные одежду и обувь на такой же черный смокинг и ботинки.

Залитый теплым светом зал наполнил его голову гулом голосов, шумом аппаратов и музыкой. Дариус чуть прищурился, привыкая к гораздо более яркому освещению и улыбнулся проходящей мимо группе гостей, которая его узнала. Он никогда не скрывал своего положения, ведь ему нравилось внимание, а, будучи у всех на виду, всегда было гораздо проще скрывать нечто более зловещее, чем парочка нелицеприятных историй биографии. Быть идеальным в чужих глазах никогда не являлось самоцелью, но репутация была важным атрибутом в любую эпоху и пренебрегать этим знанием — значило совершать непростительную ошибку. Лихтенштейн еще сильнее вздернул подбородок, оправляя и без того безупречную осанку, и неспешным шагом двинулся вглубь зала, неизменно опираясь на трость в правой руке, служившей скорее аксессуаром и оружием, нежели необходимым атрибутом существования. Светлая, переливающаяся в свете ламп голубая энергия пульсировала в кристалле, украшавшем верхнюю часть трости, изрядно пополнившая свой заряд после проведенного обряда. Маг ощущал себя таким же наполненным и готовым к любым свершениям, как и всегда, когда удавалось хорошо провести ритуал. Но было кое-что, уже какое-то время терзавшее внутренности неприятными воспоминаниями. Каждый раз путешествуя по своим владениям, он чувствовал то, чего хотел всеми силами избежать или, наоборот, испытать больше всего на свете, но одна мысль об этом приводила его в состояние смятения.

Хаос.

Он чувствовал его невесомое присутствие также, как если бы его носитель находился совсем рядом, а подобное... Было совсем невозможным, если только эта женщина вдруг окончательно не сошла с ума и не заявилась в его казино, чтобы находиться прямо под носом. Нет, он не искал ее, хотя первым порывом после возвращения было сделать именно это. Выследить, посмотреть в глаза, а затем снова лишить жизни или заставить испытать хотя бы частично то, через что пришлось пройти самому. Месть. Он никогда не думал, что станет желать этого также, как обрести еще большую силу, но Лила сумела сделать так, чтобы это стало реальностью. Лихтенштейн замер, так и не сделав следующий шаг, когда взгляд наткнулся на стол неподалеку, за которым шла оживленная игра, и все бы ничего, если бы не крупье — великолепная на вид, смуглая и хрупкая девушка, что также, как и он, на какое-то мгновение замерла, встретившись с ним глазами. Всего мгновение — так быстро, но более, чем достаточно, чтобы в голову пришло запоздалое осознание. Как, должно быть, глупо он выглядел, все это время отмахиваясь от таких знакомых ощущений, терзавших его душу, но теперь, полностью уверившись, отступать было некуда. Им стоило, наконец, встретиться лицом к лицу. Дариус отвел взгляд первым и продолжил движение, как ни в чем не бывало, хотя его ярость изо всех сил рвалась наружу так, что кристаллы на его амулетах на мгновение вспыхнули ярче прежде, чем мужчина снова смог взять себя в руки. Подозвав управляющую, которая тут же рассыпалась в комплиментах и информации о делах, которые сейчас его совсем не волновали, мягко улыбнулся. Несколько вопросов, заданных будничным тоном, стоили ему больших усилий, но в итоге он узнал то, что ему требовалось, и, распорядившись о том, чтобы позже крупье пригласили в его кабинет под предлогом личной благодарности владельца заведения, направился в свои апартаменты. Ему нужно было какое-то время побыть одному и собраться с мыслями, потому как требовалось изрядное самообладание для того, чтобы не разнести собственное казино к чертям собачьим.

— Тебе идет, — первое, что он сказал, глядя на вошедшую девушку, одетую в униформу, подобранную им лично и созданную буквально для того, чтобы в будущем, если представится такая возможность... Нет, Дариус не настолько сошел с ума, чтобы представлять ее в этой одежде и думать о том, как эта тонкая, переливающаяся и бликующая при каждом движении сетка, инкрустированная россыпью стразов, украшала бы прекрасное, совершенное в его глазах тело, и все же... — Вишахари, — выдохнул имя, подмечая, что оно прозвучало гораздо мягче того, как ему хотелось бы. И хоть ракшаси сейчас выглядела не похожей на себя — всего лишь сменила очередную личину, это точно была она. В этом теперь не оставалось никаких сомнений, а вот вопрос, что с этим делать, все еще пульсировал в мозгу без ответа. Внимательный взгляд окинул фигуру девушки и остановился на левой руке, что мерцала от пока не примененного заклинания. — Я польщен, — усмешка коснулась губ, но не глаз, когда он кивнул в сторону ее ладони, а затем медленно, не отрывая взгляда от ее лица, обошел стол и остановился гораздо ближе прежнего. — Но не стоит, — кристалл на трости, о которую Лихтенштейн все еще опирался, вспыхнул внезапно и ярко, заливая окружающее пространство ослепительным белым светом, заставляя щуриться с непривычки, в попытке разглядеть того, кто стоял на расстоянии вытянутой руки. Секунда, две, три, и их окутала столь же непроглядная тьма, что и недавняя вспышка.
— А вот теперь мы поговорим, дорогая моя, — бледное лицо мага, как и он сам, возникло позади девушки, когда он поднял руку и сжал ладонь на тонкой шее, которая тут же вспыхнула золотисто-зеленым светом, возвещая о примененном заклинании. Дариус никогда не был против того, чтобы ракшаси меняла свой внешний облик, но один из них, самый первый, в котором он ее увидел, запомнился лучше прочих, и поэтому он, не раздумывая, развеял наложенные чары, добавив свои и преобразив Лилу в совсем другого человека. — Так мне нравится гораздо больше.

and everything you love will burn up in the light

[indent=2,1] Эванджелин пытается успокоить сердце, которое внутри грудной клетки барахтается как раненный зверь, которого ещё и к тому же пугают шумовыми спецэффектами. Слёз уже не осталось, соль настолько проела кожу, что Эва кажется за последние две недели постарела сильнее, чем за последние триста лет. Когда живешь катастрофически долго, создаётся впечатление, что к смерти можно привыкнуть, что «костлявая с косой» становится твоей верной спутницей, которая ведёт тебя под руку, попутно забирая всех тех, кого ты любишь. Эванджелина искренне надеялась, что после «смерти» Джейсона она никогда больше не испытает чувства пустоты, которое заполняет с головы до ног, разрывая хуже гранаты. И если Ларсон в последствии оказывается жив, то с родителями «чуда» не происходит. Она лично видит обугленные тела, чувствует запах сгоревшей человеческой кожи и смотрит, как братья [Малькольм] урегулируют все организационные моменты, связанные с похоронами. Эва не понимает, почему он так спокоен. Эва злится, что ни один мускул на его идеально отточенном лице не дергается. Эва хочет ударить его [ за последние две недели во второй раз за все четыреста лет жизни под одной крышей ], но рука не поднимается.

[ Ей хотелось умереть первой, чтобы не испытывать этой боли. У вселенной исключительно злое чувство юмора, неправда ли? ]
  [indent=2,1] Впервые за десятки лет Ландграаб берет в руки сигареты, в жалких попытках никотином унять тремор. Стоя в зоне для курения возле отеля, Эва переминается с ноги на ногу, как будто это поможет сделать минуты ожидания чуть менее мучительными. Буквально на днях представитель юридической фирмы, озвучил завещание родителей, в котором чёрным по белому написано, подписями заверено, что большая часть активов семьи [в их случае – это почти всё] переходит во владение Малькольма. Эве достаётся “Founder’s House”, а Лайонелу – напоминание о том, что родители никогда в него особо не верили. Голос юриста сухой и сдержанный, он хлопает папкой и уходит, оставляя после себя звенящую тишину, запах резкого парфюма и три сотни вопросов, ответы на которые хранятся уже в шести футах под землей.

[indent=2,1] Отель сваливается на Ландграаб как снег на голову, – для человека, который не привык быть перманентно привязанным к одному месту, но обладающего гипертрофированным чувством ответственности, подобный «подарок» был как еще один камень на шею утопающего, т.е. навряд ли к месту и не совсем приятно. Как минимум. Эва не представляет, как она со всем этим справится, но выбора нет; сам факт, что родители завещали отель ей – это история крайне сомнительная. С одной стороны, а кому ещё, если не ей? С другой стороны, к этому её не то чтобы не готовили, даже не намекали. Возможно, Герберт и Алия думали, что у них есть больше времени. А возможно, они и не думали вовсе. И второй вариант куда более вероятный, потому что, как показала практика, с прогнозированием у четы Ландграабов проблемы были ещё какие.

[indent=2,1] Эванджелин не помнит самих похорон, помнит десятки рук, что её пожимали, помнит пафосные, совершенно неискренние, слова сочувствия, помнит, как вжималась в Каина после всей похоронной процессии, и как рыдала, утыкаясь носом в его грудь. Что было между этими событиями, а также что было после – этого она не помнит совершенно. Воспоминания покрыты туманом, будто психика сама себя защищает от пережитого ужаса или же какой-то добрый самаритянин применил магию в качестве акта доброй воли – об этом, как и о многом другом, история умалчивает.

[indent=2,1] Эва вминает сигарету в урну, будто она наносит ей личное оскорбление, ровно до момента, пока бычок не превращается в труху. Сегодня утром Малькольму, Эванджелине и Лайонелу пришло письмо о встрече. Семейный юрист не уточнил, что конкретно им нужно обсудить, но сказал, что дело срочное и не требует отлагательств. У брюнетки уже пальцы болят от того, как часто она ими хрустит сегодня; поводов для тревожности у неё и так хватает с головой, а «надо поговорить» останавливает сердце обычно быстрее, чем очередной приступ. Эванджелина уверена, что Лайонела сегодня не будет. А зная Малькольма, он либо сидит в фойе уже минут тридцать, либо появится ровно в секунду как подойдёт нужное время.

[indent=2,1] Но она ошибается, поднимает глаза и видит старшего брата практически перед собой. Зубы сами собой сжимаются, а глаза – сужаются. Брюнетка поднимает подбородок, чтобы прямо в глаза смотреть. Из-за разницы в росте он всегда на неё сверху вниз смотрит, что в данную секунду раздражает её ещё сильнее. После этого чертового ритуала в их отношениях всё пошло наперекосяк.

[indent=2,1] – Малькольм.

[indent=2,1] Вместо приветствия.

[indent=2,1] – Ты не знаешь, Лайонел будет?

[indent=2,1] Конечно Эва уже заранее знает ответ. Его не будет. Эванджелина не знает, на кой чёрт она это спрашивает. Слышит звук подъезжающей машины и даже не вздрагивает. Она уверена, что это представитель юридической фирмы, с которым им останется решить ещё какой-то вопрос.

[indent=2,1]  [indent=2,1]  [indent=2,1] Будто проблем мало.

Казалось бы, обычное утро. Мама, скорее всего, на кухне, готовит завтрак. Папа в душе, а мой брат Сэм, как обычно, что-нибудь рисует. Я потянулась, лежа в кровати. Погода за окном была замечательная. Сегодня первый учебный день после летних каникул. Я уже на третьем курсе. Ничего себе, как летит время! Настроение было отличное, и я, напевая любимую мелодию, потопала в душ. На самом деле пела я ужасно, но мне было плевать, все равно никто не слышит. После водных процедур, я высушила волосы и с особой тщательностью нанесла макияж, который казался настолько натуральным, словно его и не было. Когда я спустилась в гостиную, вся семья была уже в сборе. Для Сэма это был тоже особенный день. Он первокурсник, и теперь мы учимся в одном университете.
— Доброе утро, — поприветствовала я семью.
Мы сели завтракать. Отец, как обычно, просматривал утренние новости, а мы с братом подшучивали друг над другом. В честь первого дня я надела чуть более короткую юбку, чем обычно. Я видела неодобрительный взгляд отца, но в этот раз он сдержался. Мама предложила мне подвезти брата на учебу, но Сэм, конечно же, захотел поехать на своей машине. По обыкновению, прежде чем уйти, я чмокнула отца в щеку. По пути я забрала свою лучшую подругу Джо, и мы поехали на учебу. У нее тоже было отличное настроение. Припарковав машину, мы довольно быстро нашли подруг. Гомон стоял невообразимый. Территория университета превратилась в один большой муравейник. Время до начала пар еще было, и мы все расположились на газоне, рассказывая друг другу последние сплетни. Мне не хватало этой атмосферы. Я как раз рассказывала Мэри Бичем о том, какую классную программу я придумала в этом году для команды поддержки, когда мимо нас прошел высокий брюнет. Я запнулась на полуслове, разглядывая студента.
— Эй, — окликнула меня Мэри, — земля вызывает Дани! Ты чего?
Я перевела взгляд на девушку, а затем снова глянула вдаль, отслеживая местоположение красавчика.
— Это еще кто? Не видела его здесь раньше.
Мэри проследила за моим взглядом.
— Не знаю. Может новенький. Или первокурсник.
— Не похож.
Он был слишком горячим для первокурсника. Черт, давненько я так не засматривалась на чью-то внешность. Брюнет был подкачанным, высоким, а его улыбка сражала наповал. Я уже не говорю о том, что лицо его было таким, что ему впору было рекламировать дорогой мужской парфюм.
— Девчата, наша Дани потекла! — довольно громко сказала Мэри.
— Тише ты, — зашипела я.
Конечно, девушки тут же стали пытаться найти взглядом того, на кого я обратила внимание.
— А ничего такой.
— Ничего? Да он красавчик!
— Интересно, он здесь давно учится?
— Как это мы такого упустили?
Все это время Джо не говорила ничего, а затем вдруг выдала:
— Кажется, я знаю, кто он.
— И кто же?
— Его зовут Джарвис. Он на втором курсе.
— Какой же симпатяга...
Подруги продолжали болтать, тогда как я тихо спросила Джо:
— Почему я его не помню?
— Помнишь, в том году тебе подарили браслет?
— Какой еще браслет?
Джо описала его и я вдруг вспомнила.
— Ах, этот браслет! Ну да, помню. И что?
— Это был он.
Я в шоке перевела взгляд на Джарвиса.
— Неет. Не может быть.
— Говорю тебе. Это он.
— Головастик?
Прошлое...
Джарвис на первом курсе. Даниэлла на втором.

Я люблю Дни Рождения, потому что в этот день ты получаешь много внимания и подарков. Открыв шкафчик, я не удивилась, увидев там коробку с красной ленточкой. Внутри оказался браслет – и, черт возьми, кажется, он был довольно дорогим.
— Ничего себе. От кого? — спросила Джо, выглядывая из-за моего плеча.
— «С днем рождения! Дж».
И больше ничего. С неделю мы гадали, кто же мог подарить мне этот браслет, в итоге забили. Я носила его, решив, что раз уж это подарок, то не стоит париться. В День Святого Валентина мне пришла куча валентинок. Одна из них меня насторожила. В ней было написано о моей красоте и о том, что парню приятно видеть его подарок на моей руке. В этот раз листок был подписан.
— Джарвис. Кто это еще такой? Не знаю никаких Джарвисов.
— А я знаю. Так это оооон? — протянула Джо.
— Ты знаешь его?
— Ходим на дополнительные занятия вместе. Он первокурсник.
— Первокурсник? — разочарованно хмыкнула я.
Ладно, может быть он горячий...
— Найдешь его фотки в интернете?
— Нет необходимости. Вон он.
Джо кивнула в сторону. Я подняла взгляд и по спине прошелся холодок.
— Вот этот головастик?
Настоящее...
— Да не может быть!
Этот парень совершенно не был похож на того, который слал мне любовные послания в прошлом году. Джарвис словно услышал мои восклицания, и в этот момент мы встретились взглядами. Я вдруг вспомнила, как он единственный раз подошел ко мне, а я тактично слилась, давая понять, что он мне не интересен. Теперь же все поменялось. Он стал совершенно другим. Черт, если бы я знала, что он так изменится за эти месяцы, то дала бы ему шанс! Словно во сне я услышала, как мои подруги восхищаются моим же собственным братом, который сидел неподалеку с друзьями. Я не слышала их болтовню. Я не отводила взгляда от брюнета. У него был и раньше такой магнетический шарм, или он его неожиданным образом приобрел? Кажется, он был удивлен, что я так долго не отворачиваюсь.

[indent] Каллум уже видел этот взгляд. Отрешенный и пустой, бьёт куда-то мимо. Не замечает. Этот взгляд – взгляд отца, разочарованного отца, что ещё страшнее. Впервые с ним встретился, когда на свет появился младший брат. Как будто отец постарался сделать что-то лучшее, чем первая попытка. Это уварить в себе было сложно. Каллум искал предлоги и совпадения; пытался вывести логику, почему он получился каким-то неправильным? Чего не хватает? Типичный гений-шизоид, который не приносит толком никаких проблем. Мама же взгляд всегда прятала. Она была великой женщиной для самых низких предательств. Она закрывала глаза на то, что Каллуму было плохо и одиноко. Ей было наплевать. И отцу было всё равно до того, как его старший сын будет дальше справляться с жизнью. Все эти воспоминания накрывают с головой и в груди застревает вздох, а ноги врастают в асфальт, как когда-то очень давно Каллум не мог отступиться. Не мог просто закричать:

[indent]  [indent] << Заметь меня! Заметь меня! >>

[indent] Он болезненно чувствителен до отвержения. Именно поэтому приручил к себе брата. Он намеренно вырастил эту зависимость, которая не позволяла Ирвингу до сих пор опустить руки. Гулкое дыхание позволяет всем непрошеным словам пролететь мимо, практические не цепляя уши. Глаза превращаются в щенячью мольбу. Опять и снова в них читается:

[indent]  [indent] << Заметь меня! Заметь меня! >>

[indent] До спазмов хочется блевать. Каллум чувствует, как сокращаются мышцы живота, вытаскивая наружу всё то, что он успел съесть за завтраком. Режим сна, еды и остальных физических нужд у него сбился, да Карнеги и не особо стремился к тому, чтобы нормально жить. Со времён возвращения Ирвинга из армии, да даже раньше, муза покинула великого писателя. Каллум сидел над листком бумаги, как над младенцем, который извивается и орёт, а его мамаша-курица-наседка не понимает, что с ним нужно делать. Он черкал по белой простыни, но даже образы не получались. Он разливал дешёвый виски, но в воображении не рисовались картинки. Тогда Каллум понял, что больше е слышит голоса. Они оставили его в полном одиночестве, которое угрожает смертью. Она, старуха, висит над проседью волос так, как будто ростом не может попасть горбуном меж позвонков. Карнеги надеялся каждый раз, что на дне очередной бутылки сможет найти свою погибель. Но она терялась, как иголка в стоге сена. И всё, практически всё, было бесполезно.
[indent] На улицу выйти пришлось: стены давили. Ирвинг нашёл себе занятие по душе и по карману, а Каллум преданно сидел дома и ждал. Ждал, когда всё это наконец-то закончится. Но кошмары продолжали сниться, а затхлый запах старой жизни напоминал о том, что осле смерти ничего хорошего не будет. И нужно двигаться дальше. Новый город – новые приключения. На его член, как на крючок, запрыгнул интересный молодой человек. Он чем-то напоминал молодого Ирвинга, которого нельзя было засунуть себе под кожу и там заставить раствориться. Его вообще никак нельзя было присвоить себе, потому что люди – не вещи, Каллум, когда ты уже это выучишь. Просто когда тебя грубо отталкивают, как сейчас это делает Том, ненароком мечтаешь о том, что можно просто ударить по голове и выкрасть. Он ведь не ребёнок. Его никто не будет искать.
[indent] Каждое слово бьёт по щеке. В ладони уже е ощущается чужого локтя. Каллум выглядит каким-то растерянным, потому что точно не планировал сталкиваться с такой реакцией. Томас выглядит блестящим в серебряном свете луны. Лучи поникают сквозь кудри и ворошат их, портят весь образ плохого мальчика. Карнеги очень хочется протянуть руку и пригладить капну волос, но Томас лишь сильнее пятится назад. Он е узнаёт. Он – боится. Но вот только Каллум не понимает, почему это происходит. Он чувствует раздражение, неверное, у Томаса в жизни что-то происходит. Что-то своё. Каллум опять этого не понимает. И весь этот несвязный поток негатива он хочет немедленно прекратить.
[indent] – Подожди, зачем нам ждать следующего раза, если мы сейчас можем сходить выпить? – в эмоциональном порыве Каллум показывает ладонью куда-то себе за спину. Его энергия достаточно пассивна для того, чтобы напасть. Но ярость закипает внутри похлеще любого жидкого металла. Пока он просто не позволяет себе понять, что Томас вот-вот опять уйдёт. И столько времени, что было потрачено на его поиски, пойдёт коту под хвост. Раскрытая, когда-то дружелюбная ладонь сжимается в кулак.
[indent] – Ты не оставил мне никаких контактных данных, – пропускает мимо все слова о том, что повторного секса не должно быть. Ведь у Каллума свой внутренний мир, он живёт по особенным правилам: – А я в городе новичок, мне пришлось приложить массу усилий, чтобы тебя отыскать. И я не намерен отступаться, пойми. Мне нужно только с тобой переговорить. Я не требую чего-то большего.
[indent] Каллум практически скулит. И ещё этот несчастный, потрёпанный вид снизу-верх: мятая рубашка, прямо, как и отросшая борода; джинсы, что на один размер точно больше, поэтому сидят, как мешок; опухшее лицо человека, который уже не пил какое-то время, но очень сильно этого хочет. Если у Карнеги есть душа, то сейчас там точно скребутся кошки, те самые, которые охраняют саркофаги фараонов. Выглядит он уставшим и взволнованным, потерянным и что-то очень важное потерявшим. Его руки тянутся вперёд, чтобы почувствовать тепло чужого тела. Но контроль сознания ещё включён, поэтому пальцы повисают в воздухе. Которым совсем не дышится. У него дёргается грудина, как будто гортань забита ватой: что-то есть, но этого очень мало. Некогда рыжие волосы сейчас выцвели и напоминают о круглогодичной осени. Каллум гаснет. Он погибает в рутине ответственности за то, что когда-то хотел сделать. Его настигает прошлое, напоминая о том, что в будущем он уже давно не записан. Не нужно стараться что-то делать. Отпусти. Оставь в покое живых, иди хоронить своих мертвецов.
[indent] – Томас, я прошу тебя, – сиплым голосом тянет Карнеги, когда он всё-таки хватается за край рукава, а затем снова за предплечье. И становится как будто дышать легче, но это лишь самообман: – Дай мне шанс всё исправить. Я лишь хочу поговорить с тобой. Обсудить, что между нами произошло. Я ведь видел, что тебе было хорошо, так зачем же убегать? Какие у тебя такие важные дела?
Чувствуется, что Каллум начинает злиться. Ему это всё не подходит. Он е понимает, почему нужно уходить, когда всё было так хорошо. Почему нужно рушить то, что только нашло своё основание. С Томасом он рядом нашёл своё вдохновение. Кажется, что с ним снова заговорили голоса. Они рассказывали теперь не только о своей кончине, но и о том, чего е успели сделать. Это было интересно. И безумно пугающе. Карнеги понял, что ничего не успел в своей жизни. Поэтому решил, что теперь не будет пропивать минуты. Просто не имеет на это права.
Кровь закипает, а пальцы с силой сдавливают чужое запястье. Каллум вспоминает запах и вкус. И ему этого не хватает. Тогда ему было мало. Нужно ещё. Контролировать себя уже сложно. Но он искренне старается. Старается е поддаться желанию самостоятельно переломить чужую шею и самодовольно заявить:

[indent]  [indent] << Если не мне, то никому. >>

Обнимаю твою душу, и ты обнимай в ответ
В каждом слове, в каждой мысли твоё тело — силуэт
Даже если это сон, я увижу в тебе свет

---

[indent=2,1] Строить сложнее, чем разрушать. Одно моё слово здесь разрушит буквально всё, что строилось сотнями лет. Кирпич за кирпичиком, соприкосновение за соприкосновением. Время, которое я провёл с ней, наполнено светом, который не давал мне сойти с ума.

[indent=2,1] Сотни лет назад, встретив случайную девушку, гуляющую по берегу океана, я не догадывался, что она станет… всем. Воздухом. Небом. Центром вселенной.

[indent=2,1] Тогда всё было просто: морской бриз, песок под ногами, её смех, разносящийся над волнами. Мимолётный роман, который случается практически у каждого, пустил корни в сердце, забирая душу.

[indent=2,1] Я не планировал влюбляться, не ждал и не сильно хотел. Любовь казалась мне не больше чем глупым вымыслом, где обязательно страдает один, а второй… даже не любит по‑настоящему. Просто играет чувствами, как игрушкой.

[indent=2,1] Может, встретив её раньше, я не стал бы циником, который прятал ернические шутки за несколькими дверями рядом с ней.

[indent=2,1] Л ю б о в ь. Чёрт, шесть букв могут сотворить невозможное. Могут разрушить все барьеры, которые ты возводил столетиями. Могут заставить сердце биться чаще от одного взгляда, могут заставить дышать полной грудью, могут заставить верить в чудеса — даже если ты тысячу раз говорил себе, что их не существует.

[indent=2,1] Я смотрю на Эву, и моё сердце болезненно сжимается. Сказать правду о произошедшем, которая разобьёт её окончательно, — взять в руки сокрушительный меч и нанести финальный удар, разрушающий нас. Она узнает, какого ужасного человека полюбила, доверив мне себя.

[indent=2,1] Я оглядываю кладбище: мраморные плиты, серая трава, тяжёлый, откормленный дождём воздух. Всё кажется неправдоподобно чужим, как подделка, — только она рядом настоящая. Проглатываю подступивший к горлу комок, собираюсь с силами, прижимаю её крепче, словно могу защитить от недавних событий.

[indent=2,1] "Ничего"

[indent=2,1] Тихое, безэмоциональное. Она хотела услышать что‑то другое, то, чего я не набираюсь смелости сказать. Только не здесь — мне нужно ещё времени. Собрать по крупицам свою силу духа, которая рассыпалась в её присутствии.

[indent=2,1] Ранить человека, который для тебя никто, легко — ты не чувствуешь ничего к их боли. А вот ломать любимого… Видеть, как в их глазах гаснет свет, который стал твоей вселенной, — для этого нужна невыносимая жестокость.

[indent=2,1] Соглашаясь принимать участие в ритуале её родителей, я думал, что ей ничего не угрожает. Они видели мою привязанность к ней, но также их до чёртиков бесило моё существование. Чистокровные маги нашли мою ахиллесову пяту в виде их дочери. И… не ошиблись. Достаточно было обрисовать картину, где, если я не помогу, последствия для Эвы станут непредсказуемы.

[indent=2,1] В моменте я думал только о безопасности Эвы. Я снова убедился лишний раз, почему не стоит доверять чистокровным магам. Они не сказали самого главного: что маяком в их чёрном ритуале, в котором принимал участие я, станет Эва.

[indent=2,1] Я не представляю, как ей объяснить, что мой предохранитель сломался и дал волю необузданной, страшной силе, которая уничтожает всё вокруг. Она потеряла родителей из‑за меня.

[indent=2,1] Я зарываюсь носом в её волосы, как будто пытаюсь спрятаться.

[indent=2,1] — Люблю тебя, — шепчу так тихо, чтобы мои слова она отчётливо услышала. — Больше жизни, — пафосные слова, которые казались мне бредом в прошлом, сейчас были сказаны женщине, которая нуждалась во мне. Здесь и сейчас — её опора, на которую она могла опереться без сомнений и колебаний.

[indent=2,1] Она держалась за меня, чтобы не рухнуть. Только она ошиблась с выбором столпа в лице меня. Ведь узнай она правду, я потеряю малейшую возможность быть рядом.

[indent=2,1] — Хорошо, куда хочешь поехать? Выбирай, — я взял её за руку, потянув в сторону машины. — Где ты сможешь выпустить накопившееся за последнее время: слёзы, боль, печаль.

[indent=2,1] Я хочу увезти её туда, где она просто оставит маску благородной чистокровной леди и позволит себе показать свои слабости.

[indent=2,1] Не знаю, что она выберет: спокойствие и стойкость или же выплеснет всё через поток эмоций. В любом случае я буду рядом с ней.

[indent=2,1] Я открываю дверь, помогаю сесть в машину. Бросаю последний взгляд в сторону кладбища в надежде столкнуться с взглядом её брата, но ничего, кроме его спины, не вижу.

[indent=2,1] Чёртов старший брат Эвы… В одном, мне кажется, мы хорошо сошлись — презирать друг друга на расстоянии (по крайней мере, я так думаю). Уверенность сжимает чувства, когда я смотрю на сидящую в машине Эву.

[indent=2,1] Я не могу вернуть ей родителей или исправить итог злополучного дня. У меня даже не хватает смелости сказать ей правду. Я сжал руки в кулаки и медленно их разжал.

[indent=2,1] Мотор автомобиля нарушает тишину, повисшую в кабине. Я выруливаю с парковки — медленно, будто каждая секунда на этом кладбище, в этой пропитанной горем черноте, ещё важна.

[indent=2,1] Мои пальцы лежат поверх её ладони. Она холодная, как будто кости и нервы давно измучены сдерживанием слёз и силой.

— Хочешь — кричи, хочешь — молчи, — говорю негромко. — Здесь не нужно быть сильной. Рядом со мной можно быть собой, — чуть сжимаю её ладонь.

[indent=2,1] Ещё не время говорить ей правду. И сомневаюсь, что подходящее время наступит сегодня.

[indent=2,1] Я боюсь её потерять, боюсь её слёз.

[indent=2,1] Но больше боюсь её полного молчания.

[indent=2,1] Того, что она однажды узнает правду не от меня.

по запросу

Добавлю позже, когда появится пост за лиса.