Q u e l q u e   p a r t   a v a n t   l ' a u b e
Q u a n d   l a   l u m i и r e   v e u t   no u s  v o i r

саша медленно открывает треснутую дверцу шкафа и ее белоснежные балетки почти мгновенно пропитываются кровью. кровь заливается в половицы, в каждую трещину и царапину на дорогом паркете, но ее настолько много, что даже дерево уже не в силах впитать ее всю. десять тел, израненных сотнями ран, изломанные, хаотично разбросаны по большому залу, где совсем недавно они собирались к рождественскому ужину. глаза их, если не безжалостно выколоты, то открыты и полны ужаса, который был последним, что они узнали перед смертью. она садится прямо в море крови из тела ее отца и достает ритуальный нож из его сердца. подтаскивает к нему холодное тело матери, чтобы они лежали рядом. кажется, судя по дыре в ее груди, ее сердце они просто вырезали. когда она поднимается, чтобы дойти до тела мортимера, в ноги будто залили жидкий свинец и каждый шаг дается с трудом. она опускается на колени прямо в его кровь. дрожащие руки касаются холодной щеки. мертв. конечно, он был мертв. они не тронули его лица, и даже сейчас оставался таким же прекрасным как при жизни, только линзы его очков треснули по краям оправы, но она все равно аккуратно поправляет их на его лице, как это делал он сам. саша не думает, что это конец. саша не готова поверить, что это конец. дрожащими руками она пытается зажечь свечи и благовония, рисует бесконечные руны и сквозь слезы шепчет все известные ей заклинания об исцелении, которые она знает, прижимая ладонь к сердцу брата, надеясь, что мотор его жизни вновь запустится. она вспоминает все тексты, к которым ей запрещали прикасаться, но она все равно умудрилась запомнить каждый из них. оно должно было сработать, иначе зачем нужен сам концепт магии, которая может вернуть к жизни? но ни магия, ни смертная реанимация не помогает вернуть к жизни, лишь все больше и больше его ребер трещат под ее ладонями, когда она вновь и вновь пытается заставить его сердце биться, и в ответ отзывается лишь тишина. когда за ее спиной эхом отдаются шаги, она даже не поворачивается, обессиленно обнимая тело мортимера, покрытая его кровью как грехом, который никогда не смыть ни с души, ни с тела. - ты знала, что это случится, когда оставила меня в живых. я просто отдаю долг. она ждет ножа, который бы вонзился прямо в позвоночник, огонь или проклятие, чтобы кости сломались изнутри на мелкие осколки, превратив ее в ничто, но в ответ лишь тишина. конечно. остаться в живых и было самым жестоким наказанием.

[indent]саша снова просыпается, лишь чудом не закричав. возможно, уже привыкла к кошмарам, а может связки стерлись к черту, застряв в этом колесе сансары и фильме ужасов с одним и с тем же сюжетом каждую ночь. она маниакально осматривает свое тело - касается лица, рук, ног, шеи, но на них нет и капли крови, которой слишком много в ее снах. за окном еще глубокая ночь, на прикроватных часах нет даже трех ночи. ладони сами тянутся к спасательному пузырьку, заранее подготовленному перед сном, зная, что это дерьмо случится вновь. она выпивает таблетку, запивая ледяной водой, чувствуя ее путь по пищеводу, пока она не застывает в желудке, и наивно надеется, что это поможет ей, сможет как-то притупить боль, даже если это не помогало никогда. от чувства вины и надвигающегося предчувствия опасности не спасет даже магия.

[indent]дерьмо.

[indent]дрожь так и не желает покидать тело, найдя внутри нее такое уютное пристанище. голова раскалывается на части, настолько, что саша готова ударяться ею об стены, пока не размозжит до черепа, но не лишает себя надежды, что все прекратится самостоятельно. каждый раз, когда она просыпалась, в ней также возрождалась и ненависть и сегодня не было исключением. ненависть к нему, в основном, но больше к самой себе. за то, что ничего не сделала тогда. за то, что ничего не делает сейчас, хотя вместо сна ей стоило ставить больше защиты на дом и на каждого в нем, проливать кровь за их жизнь, что угодно, но не делать вид, что ничего не происходит и давать вине пожирать ее заживо. как показало время, не все грехи можно отпустить. некоторые остаются с людьми до самой их смерти и после, подливая масло в огонь под котлом в аду, где им суждено вариться до скончания времен. хотя ад, кажется, пришел к ней уже самостоятельно.

[indent]пятки наконец-то медленно касаются холодного пола и она находит в себе силы встать, несмотря на дрожь в коленях, и дойти до небольшого туалетного столика у стены. саша суеверна, слишком суеверна для кого-то, как она. зеркало закрыто темной тканью, которую приходится стащить одним резким движением. в отражении - худощавое тело, уставшее, слегка напуганное, бледное лицо, но полный решимости взгляд. руки сами находят свечи, и расставляют их напротив зеркала на автомате, как проделывали уже сотню раз до этого. огонь загорается на фитилях, как и на маленьком мотке с травами и благовониями, резкий запах которых очень быстро окутывает ее разум и опьяняет, дурманит собой. она нервно теребит колоду с картами, пока ее глаза пытаются увидеть хоть что-то в отражении. саша не знает, что именно ей хочется увидеть, чего она ждет и увидит ли она хоть что-то, но проделывает этот ритуал почти каждый день. она верит, что если бы она смогла увидеть будущее - это было бы проклятием, но также и даром, которым она была бы обязана воспользоваться.

[indent]но ей не нужно знать будущее.

[indent]ей нужно знать, что ее кошмары не настоящее предзнаменование, а просто последствие ее тупости.

[indent]заслуженно, блять.

[indent]огонь потухает также быстро, как загорелся, когда отражение остается пустым, а на картах три раза подряд выпадает верховная жрица, будто насмехаясь над ней еще больше.

[indent]тебе не надо этого знать, говорят карты.
[indent]доверься своей интуиции, говорят они.
[indent]интуиция говорила только то, что ей пиздец.

[indent]саша оставляет благовония и травы тлеть на серебряном подносе, окуривая комнату, будто это поможет очистить ее от кошмаров и поганой энергии, даже если она знает, что самая херовая энергия здесь это она сама. ноги сами ведут ее к двери, вниз по темному коридору, где даже в кромешной темноте она сможет найти дорогу вслепую, просто по памяти, по тем нитям, связывающих их. кто-то скажет кровь, род, судьба, семейные узы, которые не разорвать. кровь превыше всего, конечно же, так твердит кодекс, так твердит отец, и саша с этим даже не спорит, но знает, что важнее крови только то, как ею распоряжаются.

[indent][мортимер и александра распорядились своей так, что дороже друг другу теперь никого не найти.]

[indent]она не стучит - знает, что впустил бы и так, пока один. если бы был не один, он бы сказал заранее, подмигнул, намекнул, нашептал, чтобы точно знала, что сегодня тревожить не стоит, как и рассказывать остальным, почему. старая дверная ручка поддается с трудом, как и в детстве, с единственной разницей, что теперь ей не сложно до нее дотянуться. её не слышно, когда босые ноги утопают в мягком ковре и она идет прямо к кровати, которая лишь немного прогибается под ее весом.

[indent]- морти, - тихо шепчет, мягко касаясь плеча брата, предупреждая и говоря прости меня за беспокойство и грехи, что ему неизвестны, одним касанием, и залезает рядом под одеяло, будто ей снова двенадцать, прячась у него под рукой. - снова кошмары.

T o i   e t   m o i   ,   d a n s   l a   n u i t   o n   t r o u v e r a
Q u e l q u e   p a r t   o щ   d й p o s e r   l e s   f l e u r s

placebo — a million little pieces

cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry

[indent] Эва хватается за рукав пиджака среднего брата, едва стоя на ногах. Находиться на кладбище — то ещё удовольствие, а в отвратительную погоду конца октября сие место становится ещё более тоскливым. «Парад лицемерия» продолжается долго, — к только что похоронившим родителей Ландграабам люди подходят один за одним. Все как один с одинаковой маской сочувствия, которую хочется содрать трясущимися руками, чтобы под ней обнаружить живые эмоции, а не этот показушный маскарад. А правда, неприятная как горькая микстура, заключается в том, что все только выдохнули после смерти четы Ландграабов.

[indent] Все, кроме Эванджелины.

[indent] Когда она видит родителей в гробах в ней что-то ломается. Сдавленным криком в горле застревают вопросы «как», «почему» и «какого черта». Прокручиваются один за одним как на зажеванной пленке. Эва пытается не плакать — не получается. Слезы катятся сами, благо платок сам собой материализуется каждый раз, когда пейзаж начинает расплываться особенно сильно. Ландграаб-младшая не смотрит никуда конкретно: ни на Малькольма, который после тайфуна ярости не вызывает у нее никаких чувств кроме желания ударить ее лопатой могильщика, лежащей рядом, ни на среднего брата, который держит её так крепко, как может, ни на Каина…

[indent] А где Каин?

[indent] Эва ищет его глазами, вцепляясь в каждого, кто стоит вместе с ними. Толпа понемногу растворяется, последние гости уходят, оставляя Ландграабов одних. Официальная часть закончена, все слова соболезнований сказаны, все руки пожаты. Эва отпускает рукав среднего брата — как утопающий, который отталкивает спасательный круг, чтобы доплыть самому. В разномастной толпе черных платьев и пиджаков она пытается найти Каина. Эхом всё ещё отдаются слова Малькольма: «спроси его». И почему-то уже заранее Эванджелина знает, что ответ её не обрадует.

[indent] Эва не знает ничего о ритуале, для которого родителям понадобился Каин. Чета Ландграабов нашла его в пыльных фолиантах семейной библиотеки, хотя использовать непредсказуемую магию прирожденного в классическом ритуале, который требует четкого соблюдения инструкций, это все равно что играть гранатами в снежки. Рискует оторвать руки, а в данном случае — сжечь половину пристройки родового поместья. И старших Ландграабов вместе с ней. Благо в мире ведьм есть искусные танатопрактики, потому что если бы Эва увидела наполовину обугленные тела родителей снова, пришлось бы доплачивать могильщику сверхурочно. Для неё всегда самым большим страхом было потерять близких людей: родителей, братьев, Каина. Она бесчисленное количество раз неосознанно прокручивала это в голове, просыпаясь в липком поту от ужаса, если они ей снились в гробах. «Это к долгой жизни» успокаивали старые книги. Как оказалось, ни черта эта примета не работает.

[indent] Эва находит Каина быстро: точнее он находит её сам, длинными шагами сокращая расстояние между ними. Ландграаб бледными губами шепчет его имя и прижимается к возлюбленному. Её сердце стучит так, будто хочет переломать изнутри ребра, одно за одним, обтянутые черным платьем. Колдун всегда её успокаивает: рядом с ним Эванджелин дышится легче. Можно позволить себе расслабить уставшие плечи и просто быть. Молчать. Говорить. Не имеет значения. Однако сейчас даже он [особенно он] не помогает унять это клокочущее чувство внутри, которое по разъедает по кускам.

[indent] Эва знает, что не нужно задавать вопросы, ответы на которые могут разорвать тебя на части.

[indent] Но незнание убивает сильнее.

[indent] Раз.

[indent] — Каин?

[indent] Два.

[indent] — Как это произошло?

[indent] Три.

[indent] Сердце удар пропускает.

Кап-кап-кап.

Маг тяжело выдохнул и оперся обеими ладонями о еще совсем недавно холодную каменную плиту перед собой. Бурая, вязкая и до сих пор теплая жидкость быстро заполнила собой всю плоскую поверхность и теперь стекала через край, оставляя на полу небольшие багровые лужи, касаясь мысков до этого идеально начищенных лакированных ботинок. Черт, да он отдал за них целое состояние, а теперь придется лишаться любимой пары на то время, пока ее снова приведут в порядок! Все еще затуманенный возбуждением взгляд переместился с обуви на алтарь, где, помимо изрядного количества крови, лежал и ее источник. Дариус нервно облизал пересохшие губы, пока взор неспешно скользил по недвижимому телу, одетому в блестящее вечернее платье. Наверняка девушка потратила на него последние деньги, желая побывать в одном из лучших и претенциозных заведений города. В его заведении. Возможно, кого-то и могло обмануть довольно дорогое платье и хороший макияж, но мужчина не мог не обратить внимания на дешевую бижутерию, неаккуратный маникюр и неподходящую сумочку, средств на которые, по всей видимости, уже не хватило. Блондинка была хороша собой, Лихтенштейн даже не покривил бы душой, назвав ее красивой. У этой малышки могло быть прекрасное будущее — познакомься она с каким-нибудь стоящим модельным агентом или, на худой конец, толстосумом, желающим обзавестись новой игрушкой. Но, на ее несчастье, сегодняшним спутником стал никто иной, как Дариус, которому требовалась очередная жертва. Успешно завершенный нынче ритуал был довольно простым, но столь же необходимым для того, чтобы маг мог чувствовать себя комфортно еще какое-то время. Неудобно, но после своего возвращения из заточения он испытывал еще большую зависимость от энергии, высвобождаемой в процессе ритуалов. Эта сила была необходима ему, словно воздух, новая доза наркотика или таблетка от всех болезней. И хоть сначала Дариус изо всех сил пытался побороть в себе эту привычку и страсть, в конечном итоге оказался беспомощен, идя на поводу своих грязных и чудовищных желаний, ради исполнения которых, каждый раз кто-то жертвовал своей жизнью. Мужчина подался вперед и склонился над еще не остывшим телом и легко коснулся лба губами, будто таким образом мог извиниться и все исправить. Это было далеко не так. Больше того — Дариус совершенно не жалел о своем поступке, уже давно потеряв счет на смерти, случившиеся от его рук.

Ритуальный атаме лежал тут же неподалеку, также обагренный свежей кровью, забравший чей-то очередной последний вздох. Маг трепетно относился ко всем атрибутам, задействованным в его колдовстве, а посему бережно подхватил клинок чуть дрожащими пальцами и поднес ближе к своему лицу, вдыхая неповторимый аромат этой девушки. Странно, его обоняние было скорее человеческим, но за долгие столетия своего существования он, словно коллекционер, научился различать тонкие ноты, присущие каждой жертве. Это приводило мужчину в неописуемый восторг, и он, поддавшись внезапному порыву, разомкнул губы и провел по лезвию языком, слизывая багровую жидкость и наслаждаясь ее вкусом и тем, как пирсинг знакомо звякнул при соприкосновении с металлом.

Пора.

Бросив последний взгляд на жертвенный алтарь, Дариус круто развернулся и уверенным шагом покинул помещение. В это время он обычно поднимался в зал казино и обходил свои владения, наблюдая за тем, как ничего не подозревающая элита развлекается, просаживая свои кровные за игровыми столами. Короткое распоряжение, брошенное подручным о том, что в помещении, которое только что покинул, следует прибрать, как обычно не вызвало лишних вопросов. Мужчина, в целом, не любил разговаривать с кем бы то ни было после ритуалов, поэтому был удовлетворен поведением вышколенных последователей и лишь коротко кивнул на прощание прежде, чем двинуться к лестнице, не забыв по пути заглянуть в комнату, где сменил испачканные одежду и обувь на такой же черный смокинг и ботинки.

Залитый теплым светом зал наполнил его голову гулом голосов, шумом аппаратов и музыкой. Дариус чуть прищурился, привыкая к гораздо более яркому освещению и улыбнулся проходящей мимо группе гостей, которая его узнала. Он никогда не скрывал своего положения, ведь ему нравилось внимание, а, будучи у всех на виду, всегда было гораздо проще скрывать нечто более зловещее, чем парочка нелицеприятных историй биографии. Быть идеальным в чужих глазах никогда не являлось самоцелью, но репутация была важным атрибутом в любую эпоху и пренебрегать этим знанием — значило совершать непростительную ошибку. Лихтенштейн еще сильнее вздернул подбородок, оправляя и без того безупречную осанку, и неспешным шагом двинулся вглубь зала, неизменно опираясь на трость в правой руке, служившей скорее аксессуаром и оружием, нежели необходимым атрибутом существования. Светлая, переливающаяся в свете ламп голубая энергия пульсировала в кристалле, украшавшем верхнюю часть трости, изрядно пополнившая свой заряд после проведенного обряда. Маг ощущал себя таким же наполненным и готовым к любым свершениям, как и всегда, когда удавалось хорошо провести ритуал. Но было кое-что, уже какое-то время терзавшее внутренности неприятными воспоминаниями. Каждый раз путешествуя по своим владениям, он чувствовал то, чего хотел всеми силами избежать или, наоборот, испытать больше всего на свете, но одна мысль об этом приводила его в состояние смятения.

Хаос.

Он чувствовал его невесомое присутствие также, как если бы его носитель находился совсем рядом, а подобное... Было совсем невозможным, если только эта женщина вдруг окончательно не сошла с ума и не заявилась в его казино, чтобы находиться прямо под носом. Нет, он не искал ее, хотя первым порывом после возвращения было сделать именно это. Выследить, посмотреть в глаза, а затем снова лишить жизни или заставить испытать хотя бы частично то, через что пришлось пройти самому. Месть. Он никогда не думал, что станет желать этого также, как обрести еще большую силу, но Лила сумела сделать так, чтобы это стало реальностью. Лихтенштейн замер, так и не сделав следующий шаг, когда взгляд наткнулся на стол неподалеку, за которым шла оживленная игра, и все бы ничего, если бы не крупье — великолепная на вид, смуглая и хрупкая девушка, что также, как и он, на какое-то мгновение замерла, встретившись с ним глазами. Всего мгновение — так быстро, но более, чем достаточно, чтобы в голову пришло запоздалое осознание. Как, должно быть, глупо он выглядел, все это время отмахиваясь от таких знакомых ощущений, терзавших его душу, но теперь, полностью уверившись, отступать было некуда. Им стоило, наконец, встретиться лицом к лицу. Дариус отвел взгляд первым и продолжил движение, как ни в чем не бывало, хотя его ярость изо всех сил рвалась наружу так, что кристаллы на его амулетах на мгновение вспыхнули ярче прежде, чем мужчина снова смог взять себя в руки. Подозвав управляющую, которая тут же рассыпалась в комплиментах и информации о делах, которые сейчас его совсем не волновали, мягко улыбнулся. Несколько вопросов, заданных будничным тоном, стоили ему больших усилий, но в итоге он узнал то, что ему требовалось, и, распорядившись о том, чтобы позже крупье пригласили в его кабинет под предлогом личной благодарности владельца заведения, направился в свои апартаменты. Ему нужно было какое-то время побыть одному и собраться с мыслями, потому как требовалось изрядное самообладание для того, чтобы не разнести собственное казино к чертям собачьим.

— Тебе идет, — первое, что он сказал, глядя на вошедшую девушку, одетую в униформу, подобранную им лично и созданную буквально для того, чтобы в будущем, если представится такая возможность... Нет, Дариус не настолько сошел с ума, чтобы представлять ее в этой одежде и думать о том, как эта тонкая, переливающаяся и бликующая при каждом движении сетка, инкрустированная россыпью стразов, украшала бы прекрасное, совершенное в его глазах тело, и все же... — Вишахари, — выдохнул имя, подмечая, что оно прозвучало гораздо мягче того, как ему хотелось бы. И хоть ракшаси сейчас выглядела не похожей на себя — всего лишь сменила очередную личину, это точно была она. В этом теперь не оставалось никаких сомнений, а вот вопрос, что с этим делать, все еще пульсировал в мозгу без ответа. Внимательный взгляд окинул фигуру девушки и остановился на левой руке, что мерцала от пока не примененного заклинания. — Я польщен, — усмешка коснулась губ, но не глаз, когда он кивнул в сторону ее ладони, а затем медленно, не отрывая взгляда от ее лица, обошел стол и остановился гораздо ближе прежнего. — Но не стоит, — кристалл на трости, о которую Лихтенштейн все еще опирался, вспыхнул внезапно и ярко, заливая окружающее пространство ослепительным белым светом, заставляя щуриться с непривычки, в попытке разглядеть того, кто стоял на расстоянии вытянутой руки. Секунда, две, три, и их окутала столь же непроглядная тьма, что и недавняя вспышка.
— А вот теперь мы поговорим, дорогая моя, — бледное лицо мага, как и он сам, возникло позади девушки, когда он поднял руку и сжал ладонь на тонкой шее, которая тут же вспыхнула золотисто-зеленым светом, возвещая о примененном заклинании. Дариус никогда не был против того, чтобы ракшаси меняла свой внешний облик, но один из них, самый первый, в котором он ее увидел, запомнился лучше прочих, и поэтому он, не раздумывая, развеял наложенные чары, добавив свои и преобразив Лилу в совсем другого человека. — Так мне нравится гораздо больше.

and everything you love will burn up in the light

[indent=2,1] Эванджелин пытается успокоить сердце, которое внутри грудной клетки барахтается как раненный зверь, которого ещё и к тому же пугают шумовыми спецэффектами. Слёз уже не осталось, соль настолько проела кожу, что Эва кажется за последние две недели постарела сильнее, чем за последние триста лет. Когда живешь катастрофически долго, создаётся впечатление, что к смерти можно привыкнуть, что «костлявая с косой» становится твоей верной спутницей, которая ведёт тебя под руку, попутно забирая всех тех, кого ты любишь. Эванджелина искренне надеялась, что после «смерти» Джейсона она никогда больше не испытает чувства пустоты, которое заполняет с головы до ног, разрывая хуже гранаты. И если Ларсон в последствии оказывается жив, то с родителями «чуда» не происходит. Она лично видит обугленные тела, чувствует запах сгоревшей человеческой кожи и смотрит, как братья [Малькольм] урегулируют все организационные моменты, связанные с похоронами. Эва не понимает, почему он так спокоен. Эва злится, что ни один мускул на его идеально отточенном лице не дергается. Эва хочет ударить его [ за последние две недели во второй раз за все четыреста лет жизни под одной крышей ], но рука не поднимается.

[ Ей хотелось умереть первой, чтобы не испытывать этой боли. У вселенной исключительно злое чувство юмора, неправда ли? ]
  [indent=2,1] Впервые за десятки лет Ландграаб берет в руки сигареты, в жалких попытках никотином унять тремор. Стоя в зоне для курения возле отеля, Эва переминается с ноги на ногу, как будто это поможет сделать минуты ожидания чуть менее мучительными. Буквально на днях представитель юридической фирмы, озвучил завещание родителей, в котором чёрным по белому написано, подписями заверено, что большая часть активов семьи [в их случае – это почти всё] переходит во владение Малькольма. Эве достаётся “Founder’s House”, а Лайонелу – напоминание о том, что родители никогда в него особо не верили. Голос юриста сухой и сдержанный, он хлопает папкой и уходит, оставляя после себя звенящую тишину, запах резкого парфюма и три сотни вопросов, ответы на которые хранятся уже в шести футах под землей.

[indent=2,1] Отель сваливается на Ландграаб как снег на голову, – для человека, который не привык быть перманентно привязанным к одному месту, но обладающего гипертрофированным чувством ответственности, подобный «подарок» был как еще один камень на шею утопающего, т.е. навряд ли к месту и не совсем приятно. Как минимум. Эва не представляет, как она со всем этим справится, но выбора нет; сам факт, что родители завещали отель ей – это история крайне сомнительная. С одной стороны, а кому ещё, если не ей? С другой стороны, к этому её не то чтобы не готовили, даже не намекали. Возможно, Герберт и Алия думали, что у них есть больше времени. А возможно, они и не думали вовсе. И второй вариант куда более вероятный, потому что, как показала практика, с прогнозированием у четы Ландграабов проблемы были ещё какие.

[indent=2,1] Эванджелин не помнит самих похорон, помнит десятки рук, что её пожимали, помнит пафосные, совершенно неискренние, слова сочувствия, помнит, как вжималась в Каина после всей похоронной процессии, и как рыдала, утыкаясь носом в его грудь. Что было между этими событиями, а также что было после – этого она не помнит совершенно. Воспоминания покрыты туманом, будто психика сама себя защищает от пережитого ужаса или же какой-то добрый самаритянин применил магию в качестве акта доброй воли – об этом, как и о многом другом, история умалчивает.

[indent=2,1] Эва вминает сигарету в урну, будто она наносит ей личное оскорбление, ровно до момента, пока бычок не превращается в труху. Сегодня утром Малькольму, Эванджелине и Лайонелу пришло письмо о встрече. Семейный юрист не уточнил, что конкретно им нужно обсудить, но сказал, что дело срочное и не требует отлагательств. У брюнетки уже пальцы болят от того, как часто она ими хрустит сегодня; поводов для тревожности у неё и так хватает с головой, а «надо поговорить» останавливает сердце обычно быстрее, чем очередной приступ. Эванджелина уверена, что Лайонела сегодня не будет. А зная Малькольма, он либо сидит в фойе уже минут тридцать, либо появится ровно в секунду как подойдёт нужное время.

[indent=2,1] Но она ошибается, поднимает глаза и видит старшего брата практически перед собой. Зубы сами собой сжимаются, а глаза – сужаются. Брюнетка поднимает подбородок, чтобы прямо в глаза смотреть. Из-за разницы в росте он всегда на неё сверху вниз смотрит, что в данную секунду раздражает её ещё сильнее. После этого чертового ритуала в их отношениях всё пошло наперекосяк.

[indent=2,1] – Малькольм.

[indent=2,1] Вместо приветствия.

[indent=2,1] – Ты не знаешь, Лайонел будет?

[indent=2,1] Конечно Эва уже заранее знает ответ. Его не будет. Эванджелина не знает, на кой чёрт она это спрашивает. Слышит звук подъезжающей машины и даже не вздрагивает. Она уверена, что это представитель юридической фирмы, с которым им останется решить ещё какой-то вопрос.

[indent=2,1]  [indent=2,1]  [indent=2,1] Будто проблем мало.

<<Meжду нaми xoлoдa и гopят мocты
Mнe ужe никтo нe нужeн бoльшe, тoлькo ты
Этo пpaвдa, нo ты мнe нe вepишь…>>

Порой достаточно лишь одного переломного момента в жизни, и она может измениться безвозвратно. Доверие это то, что строится годами, но может быть разрушено всего одним действием, когда человек теряет его, уже никогда станет прежним по отношению к тому, кто его предал, а также перестает существовать и для других. Именно это, на мой взгляд, и произошло с моей подопечной. Поэтому дело даже не в тяжелом падении на лед, что лишило девушку возможности заниматься делом всей жизни, а в большей степени в ее одиночестве. Она совершенно непробиваемая, совершенно запертая внутри себя и не желает больше никому открываться. Наверное, ей так проще. Ее можно понять, за все время, что я навещаю ее в реабилитационном центре, мне ни разу не сообщали о визите к Веронике других лиц, выходит, ее однажды бросили и теперь она не желает больше ни к кому привязываться. Страх снова испытать предательство, конечно, разрушает сознание, но это не значит, что все люди одинаковые, есть и те, кто никогда не отступит, и потом следует не забывать жить в том числе для себя, а не для других. Я, конечно, так не могу даже в силу профессии, но прихожанам советую поступать именно так. Либо посвятить свою жизнь Богу, что делаю я.

В последнее время, правда, думаю о служении все меньше, забываю молитвы, отвлекаюсь на службах, не узнаю себя, будто теряю собственную личность. До сих пор я не сворачивал с начертанного пути, коим выбрал религию, но теперь все мое внимание направлено не на церковь. Негоже это, хотя знакомые утверждают обратное, якобы забота о девушке меняет меня к лучшему. Что ж, со стороны виднее. Но я действительно стараюсь поднять настроение своей подопечной. В последний раз я принес ей карандаши и альбом, на что та лишь отшутилась, мол, не умеет рисовать. Впрочем, и Нью-Йорк не сразу строился, а она, будучи фигуристкой, далеко не сразу порхала на льду, подобно ангелу. В любом деле случаются и взлеты, и падения, важно с достоинством принимать происходящее. Держится Вероника на волоске от срыва, но все еще держится; порой мне кажется, что эту тонкую грань сейчас удерживаю только я своими визитами, даже из неохоты ей приходится откуда-то брать энергию и отвечать на мои вопросы или интересоваться тем, что я ей рассказываю. Ей приходится терпеть мое общество, правда, с каждым днем ощущаю, что это дается девушке все проще, быть может, смирилась с ситуацией или же я на верном пути. Стараюсь навещать ее каждый день, чувствую, что веду себя как одержимый маньяк, вот только одержимый благими намерениями. Единственное, не стоит забывать, куда ими может быть вымощена дорога. А я, как человек верующий, не забываю.

На днях она мне снилась, и этот сон поразил меня до глубины души, ибо ночи мои проходят, как правило, без сновидений вовсе. Очнувшись посреди ночи, устремляю взгляд куда-то в пустоту, не осознавая происходящего внутри тела, но определенно что-то происходит. Но она будто говорит с моим подсознанием, словно пытается донести то, как поступить верно, а чего делать не следует. Неправильно доставать того, кто не желает общения, какими бы благими не были намерения. Но в одном лишь я был уверен наверняка: это мой долг как волонтера, и я не собираюсь пренебрегать долгом служителя церкви, переступать через нормы морали и пудрить девушке мозги. Зачем мне это? Но тем не менее, я продолжаю смотреть в сети ее прокаты, изучать страницу в твиттере, которая не обновлялась уже Бог знает сколько времени, и понимаю, что тонкой нитью становлюсь привязан к ней.

<<… и меня ты уже не изменишь…>>

Но есть и хорошая новость: я на пути к разгадке ее падения. В последний месяц я много читал о фигурном катании, выучил все элементы одиночного женского проката, как ставят оценки спортивные судьи и какие ошибки чреваты негативными последствиями для фигуристки. С помощью видеоредактора сравнивал исполнение тройного акселя во всех программах Вероники – они были исполнены словно под копирку. Настолько отточено до совершенства, даже филигранно, отчего сомнения в том, что девушка допустила собственную ошибку даже на нервной почве от давления на соревнованиях, сошли на нет. Значит, вина не ее собственная, и это требует тщательного расследования. Теперь я более чем уверен, что девушке «помогли» упасть, ведь для многих победа значит абсолютно все, и они готовы идти по головам вместо того, чтобы сражаться честно. Естественно, сейчас я не стану задавать данный вопрос самой Веронике, ибо ее отношение ко мне и без того, как к незнакомцу, мы не затрагиваем тему фигурного катания в разговорах, по крайней мере пока она не начнет доверять мне хотя бы немного, а это сложно.

<<Moя пьянaя лунa — я нaд пpoпacтью>>

Очередной алкогольный вечер за ноутбуком, до баров теперь не доходят ноги. Да и куда удобнее откинуться в кресле дома, держа на коленях ноут, а в руке бутылку холодного пива. Кажется, это уже становится традицией – завершать рабочий день просмотром выступлений на льду моей подопечной. Каждый раз спрашиваю самого себя: зачем я делаю это снова? И всякий раз не нахожу ответ. Но ее жизнь на льду, здоровая болезнь своим делом меня привлекает. Она отдает всю себя, на несколько минут исчезая из реального мира, но при этом имеет визуальный контакт с каждым зрителем, будто взглядом увлекая его в этот танец словно пламя на льду. И всякий раз мне хочется, чтобы эта магия продолжалась, поэтому я должен помочь ей встать на лед снова. Но, кажется, дело не только в этом. Больше нет. Крупный план. Ее плавные грациозные движения, игривый взгляд в камеру, убивающий наповал, и огонь в глазах, который сейчас угас. Хочется разжечь его снова, отчасти потому, что она зажгла меня. Мне будто захотелось жить, не бросая основную деятельность, не предавая Бога, но лишь добавить в серые однообразные будни немного красок. В какой-то момент ощущаю прилив мурашек по телу, дыхание перехватывает, а во рту пересыхает, несмотря на выпитое пиво. На мгновение разум отключается, свободная от бутылки рука впивается крепкими пальцами в колено, а после сжимается в кулак, отчего белеют костяшки пальцев. Но это немного помогает унять внезапно вспыхнувшее возбуждение, чего давно за собой не наблюдал, не позволяю эмоциям взять верх над разумом, несмотря ни на что. Но я не давал обет безбрачия, мне приятно прикасаться к девушке, хоть и мимолетно, когда, например, помогаю ей в центре с ужином или просто устроить удобнее на постели. Пожалуй, Вероника первая за долгие годы, кто пробуждает во мне хоть какие-то эмоции,  и это не совсем плохо. Но стараюсь не хранить подобные мгновения в памяти, ибо ничего не выйдет, она не подпустит меня ближе, ведь не доверяет никому. И все же приятные ощущения не покидают тело, заставляя непроизвольно прикрыть глаза, а разум включить воображение. Ему, к счастью, не позволяют свершить глупостей.

— Ты что творишь???

Неожиданное появление сестры заставляет меня подскочить с кресла, словно ошпаренный, едва ноутбук не рухнул на пол, благо, успел его перехватить. Чего не скажешь о полупустой бутылке пива, залившей ворсистый ковер. Блейк настолько давно не появлялась дома, что я отвык от того, что со мной еще кто-то проживает. Бардак, естественно, в доме уже холостяцкий, но я стараюсь в выходной день хотя бы выбросить мусор и протереть пол. Несколько неловко от того, что сестра застала меня в таком виде, зато уберегла от грехопадения.

— О, Боже, Блейк! — повысив голос, ставлю ноутбук на журнальный столик и на ходу подбираю бутылки с пола, — про приватность не слыхала?

— Вообще-то, это и мой дом тоже, а ты, я гляжу, времени даром не теряешь, — хитро ухмыляясь, сестра прошла мимо и уселась на диван. Ну вот зачем она меня провоцирует? Больше месяца от нее не было вестей, и вот вам, явление Христа народу. Конечно, я рад ее видеть, но не думал, что наша встреча произойдет на ночь глядя, когда я трачу свободное время даже не на себя, — ты, говорят, у нас теперь герой. Как это она тебя так окрутила? — будто нарочно смотрит в ноутбук и ухмыляется, чем злит меня и расшатывает и без того хрупкие струны души.

— Прекрати нести чушь, — переключаюсь на возмущенный тон и хмурюсь. То, что она проводит ночи с неизвестными людьми, я давно принял, но не стоит Блейк утверждать о том, что я становлюсь на нее похож, ибо это не так. Я продолжаю нести слово Божие, а то, что я испытываю определенные эмоции глядя на Веронику, лишь говорит о том, что я человек, как и все люди на Земле, — между прочим, я здесь решаю вопрос жизни и смерти, смотри, — я попытался привлечь внимание сестры тем, что мне удалось понять о том падении моей подопечной. Конечно, Блейк это мало заинтересовало, хотя она прекрасно знает, как женщина, на что готова каждая из них вместо честного соперничества. Коварство — главный женский порок, и никуда от этого не денешься.

— Лучше найди себе нормальную девушку, — покачав головой, отвечает она на мои многочисленные доказательства. Здесь и детективом быть не нужно, достаточно лишь внимательно смотреть, чем я и занимаюсь уже месяц, — меня не радует твое помешательство на этой убогой, — молвила та, чей мужик имеет репутацию бабника, и я бы ему с радостью врезал. Порой не понимаю Блейк — как можно спокойно закрывать глаза на то, что твой человек шляется с кем-то еще? Это же мерзко, или как бы сказал прежний Джошуа — грехом несет, — извини, если оскорбляю твои чувства, но трахаться-то с ней как будешь? А впрочем, чего это я беспокоюсь, это же твоя забота, приспособишься там как-нибудь...

<<Mнe тaк xoчeтcя paзбить oкнo
И мнe вcе paвнo>>

— Пошла вон, — стиснув руки в кулаки, отвечаю сквозь зубы, глубоко и часто дыша, дабы не разозлиться еще больше и не накричать на сестру. Не желаю с ней ругаться, но ее слова перешли все границы дозволенного. Между мной и подопечной ничего нет и не будет, повторю это еще раз самому себе дабы не забыть. И вообще взглянул бы на любовь сестры к жизни, окажись она на месте Вероники. Ведь она тоже любила активную жизнь, любила свое дело и умела его делать. А теперь растеряла все эмоции. Значит, нужно придумать новые. Провожаю взглядом Блейк — нахрена она вообще приходила? — после чего вспоминаю о том, что после каждого выступления Вероники ее фан-группа дарила ей букет цветов. Не разбираюсь в них от слова совсем, поэтому вновь обращаюсь за помощью к дьявольскому месту под названием "интернет".

На следующий день настроение — дрянь. Вычитав в телефоне кучу сообщений от сестры о моем падении как личность, понимаю, что она вновь писала их навеселе, поэтому мудро проигнорировал. Проспится и извинится, можно подумать, она печется о моей репутации безгрешного служителя церкви. А я вот чуть не опоздал на воскресную службу и не мог дождаться окончания рабочего дня. Не хотелось ничего, даже ехать в реабилитационный центр, куда дорогу узнаю с закрытыми глазами. Но, прокатившись по городу на любимом мотоцикле и проветрив мозг, немного пришел в себя. Цветущие растения вокруг напомнили мне о том, что весна в самом разгаре, оттого и настроение меняется со скоростью света, а также эмоции зашкаливают. Оправдав действующим сезоном вчерашние порывы от просмотра выступлений подопечной, все-таки решаю следовать идее, которая пришла вчера совершенно внезапно. Поэтому еду в центр, но прежде купил букет голубых гортензий, тех самых.

Персонал центра уже привык видеть меня в их стенах каждый день, но даже Моник, что сохраняла хладнокровие все это время, изумилась, увидев меня на ресепшене с букетом цветов. Я молча улыбнулся и прошел дальше, как обычно чужое мнение о моей личности неважно, если я игнорирую даже сообщения сестры об этом. Наверное, единственный человек во всем мире, чье мнение для меня не пустой звук — хозяйка этой комнаты в конце коридора. Порой забываю предварительно постучаться, практически бессовестно вламываясь в чужое пространство и ругаю себя за это.

— Привет, — оказавшись рядом с девушкой, посторонние мысли уходят на задний план. Я уже давно не говорю с ней как служитель церкви, ведь мы в первую встречу условились это не упоминать. Все чаще кажется, что рядом с ней я как будто обычный молодой мужчина, который, правда, сейчас ведет себя как мальчишка, стоя в дверном проеме с цветами. Но сегодня все будет иначе, я уже все продумал по пути сюда, — это тебе, — делаю короткую паузу, — традиционный букет от фан-клуба, — улыбаюсь из-под растрепавшейся от езды на байке челки.

Единственное, о чем я переживаю, как бы Вероника не избила меня этим букетом и не прогнала насовсем, ведь подарить ей именно эти цветы значит признаться в том, что ковырялся в ее социальной сети, значит напомнить девушке о том, за что ей дарили эти цветы за выступления на льду, значит причинить ей боль, чего я совершенно не преследовал. Просто сделал вид, будто я очередной фанат ее творчества.

по запросу

Добавлю позже, когда появится пост за лиса.

got a big plan, this mindset, maybe it's right
at the right place and right time, maybe tonight

эванджелина бы с большей радостью прыгнула в вулкан или позволила бы себя разорвать дворовым собакам, чем еще час провела бы на этом мероприятии, терпя все эти бесконечные рукопожатия и принимая все эти лицемерные поздравления.

эва чувствует, как рефлекторно кулаки сжимаются, когда она ощущает чужие пальцы на своей талии — светские приемы требуют соблюдения всех этих любезностей, от которых спустя минут пять уже начинает тошнить, а спустя десять — хочется заказать убер и поскорее убраться с данного парада лицемерия, где каждый пытается похвастаться своим статусом, нулями на счету в банке и очередной удачной инвестицией.

в случае герберта и алии ландграаб, их инвестицией является их дочь.

план алии был прост: найти выгодную партию, чтобы с его семьей было не стыдно объединить род ландграабов, для которых репутация была превыше всего. уж тем более превыше желания детей, в частности эванджелины, мнение которой уже лет сто пятьдесят как не учитывают, после того, как она разорвала первую помолвку и сбежала, подставив всех практически за неделю до свадьбы.

и сейчас родители искусно манипулируют чувством вины, старательно зашивая в неё свои установки, под видом её собственных, находят все новые рычаги давления, глубже заталкивая ногами в золотую клетку и выбрасывая ключ.

  сиди и молчи.

они выбирают в качестве следующей партии [ окончательной ] для своей дочери — берта альто — чистокровного колдуна, из именитого рода и прочее-прочее-прочее. герберт и алия находят сотни причин, чтобы выдать дочь за него и вписать её имя в чужую родовую книгу. эванджелин даже рот не успевает открыть, как он автоматически закрывается под строгим взглядом отца: «даже не вздумай».

герберт и алия одобрительна кивают, глядя как сми бурно обсуждают «роман» берта и эвы, даже если он только на словах. даже если эванджелин в очередной раз чувствует, что кольцо на пальце превращается в удавку на шее.

аукцион в «founder’s house» — лишь очередной предлог, чтобы собрать весь высший свет магического сообщества и напомнить, что вообще-то скоро их ожидает самое масштабное событие предстоящего года — свадьба берта альто и эванджелины ландграаб. алия и герберт неустанно об этом твердят, продолжая платить деньги журналистам, чтобы освящать все это как можно ярче.

громче.

чтобы каждая дворовая собака в такоме об этом знала.

от такого количества внимания эве хочется спрятаться; ей не то чтобы просто «некомфортно» быть выставочной обезьянкой, если бы можно было замуровать себя в стену — она бы этим воспользовалась, чтобы ни одна живая душа ее не нашла. в такие моменты эванджелина жалеет, что технологии уходят так далеко вперед, что сейчас уже не получится как сто пятьдесят лет назад — запрыгнуть в ближайший поезд и вернуться лет через н-дцать. в нынешних реалиях её найдут через три секунды как нога переступит порог любого вокзала или аэропорта, а родительские ищейки притащат её за волосы быстрее, чем она успеет назвать свои паспортные данные для покупки билета.

эва теребит в руках бокал с игристым, выбрав для себя самый темный угол, чтобы спрятаться от вездесущих глаз, которые следят за каждым её шагом. единственное о чем она сейчас думает, как выдержать нужное количество времени, чтобы не показаться невежливой, и улизнуть, до того как она пересечется со своим новоиспеченным женихом, и ей придется держать эту маску нарочитой вежливости, хотя порой хочется отдавить ему ногу каблуком.

и посильнее.

и когда она видит как братья проходят мимо, и родители не смотрят в её сторону? она надеется, что и берт также пройдет мимо, и ей не придется выходить из своего укрытия.

завтра закину

Грэм слушает внимательно. Со стороны может показаться, что даже жадно. Мисс Ваторе, имя которой ему предоставила его вечно улыбающаяся секретарша, рассказывает о картине с присущим ей профессионализмом - что удивительно, учитывая весьма юный возраст. Где-то на закорках мозга вспыхивает ироничная мысль - ха, семья!

Грэм едва не смеется вслух, лишь тонкая трещина улыбки раскалывает его лицо, почти не отражая тот взрыв смеха, который гремит внутри него. Он знал, что нужно выбирать - семья это его компас, его сущность, его жизнь, которую он выбрал жить, вопреки тому, что диктовала его новая... форма бытия.

Грэму, честно говоря, откровенно плевать на картину - она повиснет в галерее Убежища, в каком-нибудь тёмном углу, в который он будет ходить раз в сто лет, чтобы просто посмотреть, что за хлам там скопился. Нет, он не страдал этой ужасной чертой, которой обладали почти все люди в возрасте - собирать всё подряд и держать на будущее, которое, возможно, никогда и не настанет.

"Целый подвал забит статуями и картинами,
и какова была бы реакция Лилит,
если бы ей довелось увидеть ВСЮ коллекцию Грэма,
ценность которая исчисляется сотнями миллионов?"

Просто сейчас ему было интересно узнать поближе мисс Ваторе. Возможно, что их знакомство станет теснее - ведь если Лилит будет оценена Грэмом, то сомжет занять место в его семье, как новый птенец. Такой напор, такое жизнелюбие, такие знания - нельзя пропускать! Эстетика, разумеется важна, но Грэм с удовольствием бы оценил знания Лилит через какие-нибудь пару веков спустя.

А пока - он просто изображает из себя скучающего магната, желающего приобрести дорогую игрушку. В эту же топку отправляется и его якобы вкус - единственный вкус у Грэма только к крепленому виски, который он разбавляет кровью, чтобы хоть как-то опьянеть. Но грустные мысли - не помощники ему сейчас, потому он удивленно поднимает брови, почти недоверчиво переводя взгляд то на картину, то на девушку.

- Вы говорите, она тысяча девятьсот шестьдесят третьего года? - его глаза сужаются, словно в уме он пытается просчитать, сколько же прошло с тех пор. Для вампира - катастрофически мало, ведь Грэма на своей шкуре ощутил и падение Священной Римской империи, и гибель Османской Империи, и много чего ещё, о чем сама мисс Ваторе могла прочитать только в книжках по истории, да ознакомиться с картинами тех эпох, отдающими лишь тенью тех потрясений, что расшатывали миропорядок в те времена.

Он чуть прикусывает нижнюю губу, пестуя очередную мысль, а после задает следующий вопрос. Пусть мисс Ваторе отрабатывает свои денежки, раз так горит своей работой.
Грэм всегда такой Грэм.

- Какая интересная интерпретация, мисс Ваторе. - он чуть склоняет голову набок, в очередной раз проходясь по полотну взглядом "знатока". - А хотите знать, что на ней вижу я? - ответа он даже не стал дожидаться, просто продолжил, - Я вижу птицу. И небо. Я вижу надежду. Я вижу боль. Я вижу семью, что встала на пороге перемен, но не может пойти дальше, потому что ей чего-то не хватает. Чего-то очень важного, настолько, что порог кажется не просто высоким - но непреодолимым. И страх ступить на путь, знаменующий изменения кажется пугающим и неподходящим этой семье. Но где-то там, в небесах, есть то, что поможет. Что даст ответ - а что делать дальше?

Задумчиво пожевав губами, Грэм резко развернулся к девушке, сверля её взглядом, словно ожидая - то ли извинений, то ли осуждений.

Впрочем, ответ о продаже МакДугала совсем не вдохновил. Ну ещё бы - когда в этом худшем из миров что-то могло доставаться просто по щелчку пальца?
- Думаю, я буду Вам очень благодарен, мисс Ваторе, если вы узнаете об этой картине и её продаже больше. Поверьте, я буду чрезвычайно благодарен за ваш труд и кто знает, быть может, вы найдете во мне хорошего друга, способного помочь вам. - он усмехнулся собственным словам, и продолжил, - Прошу прощения, если мои слова звучат чрезмерно пошло или с намёком - я не имел ничего подобного в виду. Просто я вижу таланты издалека, и был бы рад помочь вашему раскрыться полностью. В конце концов, люди с достатком должны тоже совершать свой вклад в искусство - пусть и таким, довольно примитивным способом. Ведь я не верю в то, что художник должен быть голодным.

"А может и должен. Но вы, мисс Ваторе - не должны."

- А что видите вы, мисс Ваторе? - вопрос пролёг между ними, как шелковая нить, как тенёта, сплетающаяся в узел беседы, которую Грэм так жаждал продолжить, - Что ваш внимательный взгляд видит на этой картине? Какие цвета вам более всего кажутся удачными? Какие линии вызывают эмоции? Или эта картина не кажется вам чем-то достойным вашего интереса?